Announcing: BahaiPrayers.net


More Books by Спенсер

Опыты научные, политические и философские. Том 1
Опыты научные, политические и философские. Том 2
Опыты научные, политические и философские. Том 3
Free Interfaith Software

Web - Windows - iPhone








Спенсер : Опыты научные, политические и философские. Том 1

Герберт Спенсер. Опыты научные, политические и философские. Том 1

---------------------------------------------------------------------------=

Перевод с английского под редакцией Я. А. Рубакина

OCR Козлов М.В.

---------------------------------------------------------------------------=

Спенсер (Herbert Spenser) - один из величайших английских мыслителей.

Спенсер родился в 1820 г. (27 апр.) в Дерби. Его отец был учителем. Влияние

его на сына было благотворно в том отношении, что он с ранних лет пробуждал

в ребенке самодеятельность и независимость мысли. Предполагалось, что сын

пойдет по стопам отца и сделается педагогом. И действительно, когда по

получении среднего образования Спенсера возник вопрос о выборе профессии,

Герберт по желанию отца поступает на место учителя (в 1837) и обнаруживает

дарование педагога, но вскоре представляется случай занять место, более

подходящее к его наклонностям. В Спенсере интерес к математике и

естествознанию преобладал над интересом к гуманитарным наукам - каковы

история и филология в том виде фактических несистематизированных данных, в

каком они преподавались в то время в английских школах. Наряду с

синтетическим складом ума у Спенсера замечаются дарования практика и

техника, он рано овладел методами точных наук, и потому, когда вскоре после

начала его педагогической карьеры ему представилось место инженера при

постройке Лондон-Бирмингемской железной дороги, он оставил учительскую

карьеру и сделался инженером - чертил карты, набрасывал планы, изобрел

особенный инструмент для измерения скоростей локомотивов - "велосиметр" и т.

п. Эта черта - технический и практический склад ума Спенсера - отличает его

от большинства философов предшествующих эпох и сближает его с основателем

позитивизма, Огюстом Контом, и новокантианцем Ренувье, которые - оба ученики

Ecole Polytechnique - никогда не проходили университетского курса

гуманитарных наук. Эта особенность наложила несомненно своеобразный

отпечаток на все позднейшее философское миросозерцание Спенсера, внеся в

него черты большой оригинальности. Но она же явилась источником некоторых

пробелов в его образовании. Так, например, подобно Конту, он совершенно не

знал немецкого языка, вследствие чего то влияние, которое на него оказала

немецкая философия, было не непосредственным. В течение первой четверти XIX

века немецкая философия (Кант, Фихте, Шеллинг и др.) оставалась совершенно

неизвестной в Англии. С конца 20-х годов англичане начинают знакомиться с

произведениями немецкого философского гения из сочинений Уэвеля и

Гамильтона. Позднее появляются плохие переводы Канта (кое-что было, впрочем,

переведено гораздо раньше, но погребено в подвалах книжных магазинов).

Спенсер познакомился с Шеллингом через посредство Кольриджа и позднее с

Кантом по плохим переводам и через посредство Льюиса. Инженерная

деятельность Спенсера продолжалась с большими перерывами до 1846 г. В

течение этого периода в нем постепенно пробуждается все больший и больший

интерес к политическим вопросам. На пробуждение самостоятельности Спенсера в

сфере политической мысли оказал в ранней юности влияние его дядя Томас,

священник англиканской церкви, который, в противоположность остальным членам

спенсеровской семьи строго консервативного склада, принимал участие в

демократическом движении чартистов и в агитации против хлебных законов. С

1846 г. Спенсер оставляет деятельность инженера и становится публицистом: в

1848 г. он выступает в "Economist'e" со статьями по политическим и

экономическим вопросам. К 1848 г. относится его первое большое сочинение:

"Social Statics". В избранном кругу читателей это сочинение нашло себе

большое сочувствие и содействовало сближению Спенсера с Гексли, Льюисом и

Джордж Элиот, а также с Миллем, Дж. Тиндалем и Карлейлем. Период с 1848 по

1858г. представляет ту эпоху в жизни Спенсера, когда в нем стало созревать и

складываться в определенные формы его многостороннее философское

миросозерцание. В состав этого миросозерцания входили: эмпиризм

предшествующих английских мыслителей, главным образом Юма и Милля, критицизм

Канта, преломленный сквозь призму учения Гамильтона (представителя

английской школы "здравого смысла"), натурфилософия Шеллинга (за вычетом ее

телеологического элемента) и позитивизм Канта. Но основная "idee pivotale"

всей системы, объединившая все эти разнородные элементы в одно

систематическое целое, была идея развития. С ранней юности Спенсер увлекался

биологией, и его занятия этой наукой все более и более укрепляли в нем

убеждение в истинности положения, которое он находил у Вольфа ("Theoria

generationis", 1759) и Бэра, что всякое органическое развитие есть переход

из состояния однородности в состояние разнородности. Эту истину Спенсер

переносит с изучения отдельного организма на развитие всего организованного

мира и всей Вселенной. Статья его о гипотезе развития, появившаяся в 1852

г., заключается в развитии мысли, что знакомство с изменениями, наблюдаемыми

в домашних животных и в культуре растений, вынуждает нас склоняться к мысли,

что границы между видами и разновидностями относительны и что теперешние

виды возникли постепенно, развиваясь под влиянием внешних отношений. Идея

развития положена им в основание его теории познания, психологии и

метафизики, которые были им систематически разработаны в Основаниях

психологии (1855). Для первоначального обоснования этой идеи важное значение

имела также статья: "Progress, its Law and Cause" (1857), где Спенсер

пытается впервые вывести закон развития из закона сохранения энергии. Через

год после появления статьи Спенсера вышла в свет книга Дарвина о

происхождении видов, и в ней, в предисловии, в ряду других предшественников

Дарвин упоминает и о Спенсере. В конце 50-х годов Спенсер замышляет

грандиозное предприятие в виде издания стройной системы "Синтетической

философии". В 1858 г. он составляет план, рассчитанный на семь томов, затем

расширяет его на 10 томов и в 1860 г. издает его подробный "проспект". В

течение 1860-1863 гг. выходили по выпускам "Основные начала". Но издание

подвигалось вперед с трудом в связи с недостатком средств автора и полным

равнодушием публики. К этому присоединилось еще нервное переутомление

Спенсера, лишавшее его возможности систематически работать. С горечью он

заявляет публике в 1865 г., что должен приостановить выполнение своего

великого замысла. Но вскоре благодаря маленькому наследству, полученному

после смерти отца, главным же образом благодаря материальной поддержке

американца Юманса (оказавшего впоследствии Спенсеру и нравственную услугу

популяризацией его взглядов в Америке), а также благодаря улучшению здоровья

ему удалось выпустить дальнейшие тома "Описательной социологии" - труд,

выполненный им при участии трех научно образованных секретарей. В конце

семидесятых годов его здоровье снова ухудшилось, и он поспешил выпустить

"Data of Ethics". До 1886 г. Спенсер продолжал хворать, но затем мало-помалу

силы его восстановились, и он оказался в состоянии снова работать и через

пять лет закончил всю "Этику". Огромная сила характера, синтетический склад

ума и преобладание теоретических научных интересов над аффективной жизнью

составляют в этом мыслителе черты, приближающие его к типу таких теоретиков

мысли, как Аристотель, Кант и Гегель. Оптимизм Спенсера в его взглядах на

личную жизнь и судьбы человечества составляет другую индивидуальную черту

этого мыслителя. Биографические сведения о Спенсере см. в книге. "Герберт

Спенсер" Отто Гауппа, русск пер. под ред. А Острогорского; "The Popular

Science Monthly" (March, 1876), статья Юманса (Youmance); в книге Геффдинга:

"История новейшей философии" (пер. с нем., 1900, стр. 396-401), отдельные

замечания автобиографического характера: "The Classification of Sciences"

(стр. 31,34,46), есть и в русском переводе.

Психология. Закон развития распространяется не только на все

материальные явления, но также и на все психические. Происхождение, состав и

значение душевных явлений может выясниться для нас лишь в свете эволюции.

Развитие душевной жизни от ее простейших и низших форм, наблюдаемых у

микроорганизмов, до человека включительно представляет непрерывный переход

от рассеянного к сплоченному, от однородного к разнородному, от

неопределенного к определенному. Сознание возникло на некоторой ступени

эволюции живого мира из сферы бессознательного: глухое чувство

сопротивления, сопровождающее воздействие окружающей среды на простейший

организм, представляет простейший "атом" душевной жизни, "нервный толчок". С

дальнейшим ростом и осложнением нервной системы на высших ступенях животного

мира связано и осложнение психического состава: атомы душевной жизни

образуют сложные группы, которые прочно ассоциируются между собою и путем

наследственной передачи ведут к постепенному усложнению содержания душевной

жизни у высших форм. Весь качественно разнородный состав душевной жизни

высшего организма есть результат интеграции бесчисленного множества этих

атомов душевной жизни - "нервных толчков". Таким образом, в основании

качественно разнообразных ощущений и чувствований лежит чрезвычайно сложный

комплекс психических атомов - однородных "нервных толчков". Общие законы

душевной жизни, то есть те всеобщие и необходимые свойства ощущений и

чувствований, которые Спенсер называет отношениями и которые у немецких

философов называются формами познания и категориями, представляют также

продукт эволюции. Применение принципа развития к вопросам теории познания

проливает свет на те вопросы, которые вызывали такой антагонизм между

сторонниками прирожденности и опытного происхождения форм опыта. Не правы

эмпиристы (Локк, Милль), утверждающие, будто человеку не прирождены никакие

общие законы познания. Не правы и априористы (Кант), истолковывающие

наличность в человеке от рождения априорных форм познания, в смысле не

опытного происхождения этих форм. В сознании человека имеются первичные

интуиции отождествления и различения (качественного и количественного),

сознавание сосуществования и последовательности и сплошности перемен (закон

причинности). Но все эти "априорные" формы - мнимо априорны. Они необходимы

и всеобщи для человеческого сознания, но они не были таковыми на низших

ступенях сознания в животном царстве. В элементарном чистом ощущении

сопротивления у простейшего организма нет никаких необходимых форм познания:

они постепенно возникают в сознании одна за другой, причем огромную роль в

их постепенном закреплении в сознании и превращении в нечто всеобщее и

необходимое для сознания играет наследственный опыт миллиардов поколений.

Что априорно для индивида, то апостериорно (возникает опытным путем) для

вида и для бесчисленного ряда видов в их непрерывной эволюции. Эта точка

зрения Спенсера особенно ярко проявляется в критике, которой он подвергает

учение об априорности идеи пространства. Мы - взрослые и цивилизованные люди

- заключаем о всеобщности и необходимости идеи пространства, как формы

созерцания, на основании самонаблюдения, но самонаблюдение недостаточно для

того, чтобы признать пространство необходимой формой всякого сознания, а не

только сознания на известной ступени его развития. В пользу этого

соображения Спенсер приводит следующие доводы: I. Хотя мы и не можем

отрешиться в самонаблюдении от пространственной интуиции, тем не менее мы

можем, пользуясь объективным исследованием психических процессов (изучением

жизни ребенка, дикаря, микроорганизма), делать косвенным образом догадки о

простейших свойствах душевной жизни, которые нам недоступны непосредственно,

подобно тому, как мы узнаем косвенным образом, что наши глаза совершают

видимые движения всякий раз, как мы переводим взгляд с одного предмета на

другой. II. Но и с чисто субъективной точки зрения несомненно, что не все

наши душевные состояния в одинаковом смысле неотделимы от интуиции

протяженности. Мы не можем теперь диссоциировать идею протяжения от

зрительных и осязательных ощущений, но звуки, вкусы, запахи и эмоции крайне

несовершенно локализируются нами, а звуки даже могут и теперь сознаваться

нами как чистые непротяженные качества. III. Патологические восприятия

пространства, например, при отравлении опиумом (у маркиза де Квинси - см. ),

при которых происходит изменение самих свойств пространственной интуиции

(предметы представляются громадными, пространство раздвигается [swells] до

бесконечности), показывают, что пространственные отношения суть нечто

переменное, поддающееся изменению, а не постоянное. IV. "Контраст между

самопроизвольно напрашивающимся сознанием о пространстве внутри комнаты и

сознанием о пространстве вне ее стен, которое уже не является нам с такой

самопроизвольностью, не имеет н икакой понятной причины, коль скоро

пространство есть определенная постоянная форма." Опираясь на эти

соображения, Спенсер приходит к заключению, что пространство есть

производный элемент сознания - продукт его эволюции. Сознавание

сосуществования (а следовательно, и пространства) на низших ступенях

духовной жизни совершенно отсутствует - там " p a n t a r e i " - все течет.

Пространство и время познаваемы лишь через посредство движения. Отсюда не

следует, что в первобытном сознании сознавание движения сопровождалось

сознаванием пространства и времени. Мускульные ощущения, сопровождающие

движения, вполне отдельны по своей природе от ассоциированных с ними понятий

о пространстве и времени. Последние возникают только путем образования через

продолжительный наследственный опыт связей между рядами мускульных и

осязательных ощущений, а также осязательных и зрительных. Первичным

сознанием и является чувство сопротивления, из него постепенно

вырабатываются идеи вещества, силы, последовательности и сосуществования.

Идея сосуществования возникает из идеи последовательности, благодаря

образованию в уме животного прочных, неразрывных ассоциаций между отдельными

ощущениями, воспринимаемыми то в одном временном порядке A,B,С,D,X,Y,Z, то в

обратном Z,Y,X,D,C,B,A. Для первобытного сознания линия А? представляет

чисто временную последовательность ощущений, но возможность бесчисленное

множество раз пробегать эту последовательность ощущений в двух

противоположных направлениях AZ и ZA - поселяет в сознании уверенность, что

и Z, и A (конечные точки линии), и все промежуточные ее части сосуществуют,

определяя жизнь как непрерывный процесс приспособления внутренних отношений

к внешним, Спенсер описывает и процесс познания как все более и более точное

отражение соотношений между явлениями действительности и нашей познающей

способностью. Поэтому если понимать под истиной соответствие наших

представлений с действительностью, то можно сказать, что наш познавательный

аппарат всеобщих и необходимых истин, если и не соответствует

действительности безусловно, то, являясь наследственным результатом

приспособления к ее условиям бесчисленного ряда поколений, с высокой

степенью вероятности приближается к выражению истинного порядка вещей. Вот

почему Спенсер понимает логику (и теорию познания) вместе с математикой как

науку об объективном существовании. Логическая машина Джевонса может быть

экспериментальной иллюстрацией объективного значения законов мысли. Опытное

происхождение основ нашего познания не должно подрывать в нас уверенности в

значении для нашей мысли коренного критерия познания, который мы должны

гипотетически принять на веру в качестве всеобщего постулата. Мы должны

считать истинными такие суждения, в которых подлежащее неотделимо от

сказуемого, т. е. такие, отрицание которых для нас невозможно, например

нечто сопротивляющееся протяженно отрицание этого суждения немыслимо и

потому невозможно. Немыслимое (inconceivable) надо отличать от невероятного

(incredible). Например, невероятно, чтобы пушечное ядро, пущенное в Англии,

могло достигнуть Америки, но такое утверждение не немыслимо. Критерий

немыслимости должен быть положен в основу нашего знания по следующим

соображениям:

1) Если бросить его, то придется отвергнуть всякие логические критерии,

ибо другого критерия у нас нет.

2) Прилагаясь к простейшим отношениям пространства, времени и числа, он

давал всегда единообразные (соответствующие действительности) результаты.

3) Он дает неверные результаты только при неумелом применении к сложным

отношениям или вообще при небрежном пользовании им. Но, признавая в высокой

степени вероятное приближение к истине во всеобщем постулате, как результате

аккумулированного наследственного опыта бесчисленного множества животных и

человеческих поколений, мы не должны считать опирающуюся на всеобщий

постулат теорию познания чем-то законченным. Дальнейшая эволюция

человеческого духа в течение тысячелетий может видоизменить основы нашего

познания, и наша умственная структура через ряд незаметных постепенных

изменений может принять новые формы, о которых мы в настоящее время не можем

себе составить никакого понятия. Конечные выводы психологии и теории

познания Спенсера подтверждают данные его метафизики. Непознаваемое есть

некоторый, недоступный нашему разуму в его сокровенной сущности, но такой x,

относительно реальности коего помимо нашего сознания не может быть сомнения.

Но этого мало изучение развития материальных и духовных явлений указывает на

существование какого-то параллелизма между свойствами Непознаваемого и

отображениями его в нашем сознании, параллелизма, который можно уподобить

соотношению между геометрическими свойствами куба и его проекции на боковой

поверхности цилиндра. Такое убеждение в существовании Непознаваемого и в

существовании аналогии между его свойствами и некоторыми свойствами

Познаваемого Спенсер называет преобразованным реализмом. Он

противопоставляет эту гипотезу точке зрения идеализма, отвергающей или

подвергающей сомнению факт существования Непознаваемого независимо от

сознания. В пользу реалистической гипотезы он ссылается на следующие

соображения. 1) Эта гипотеза наиболее проста и ясна. Идеалистическое

объяснение параллелизма, существующего между свойствами познающего и

познаваемого, крайне натянуто, искусственно и сложно (доказательство от

простоты). 2) Первобытное сознание (дикаря, ребенка) инстинктивно следует

наиболее естественной точке зрения - реалистической (доказательство от

первенства). 3) Язык предполагает веру в бытие - в себе обыденная речь

отказывается передать в удобопонятной форме утверждения скептиков и

идеалистов. Закономерность опыта, с идеалистической точки зрения,

необъяснима. Пуля, пущенная в цель на расстоянии 100 шагов, может не попасть

в нее, но пущенная на расстоянии 1000 шагов, она может достигнуть цели с

гораздо большей вероятностью. В течение часовой прогулки в апреле вы

рискуете быть застигнуты дождем, но если вы гуляете целый день, то шанс быть

вымоченным для вас становится гораздо меньшим. Вот, по мнению Спенсера,

примеры "явно безумных" рассуждений, которые могут служить "поразительной

иллюстрацией" неправдоподобности идеалистических гипотез метафизиков вроде

Беркли, Юма или Канта. Спенсер считает вполне заслуженным то пренебрежение и

презрение, которое питают к идеализму непосвященные в философию люди. По его

мнению, это презрение обусловлено тем, что философский идеализм есть

извращение естественной точки зрения на мир, которую одинаково разделяют и

наивный реалист, не умудренный в тонкостях умозрения, и преобразованный

реалист, во всеоружии философских знаний.
Энциклопедический словарь Брокгауз и Ефрон
TOM I

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К "ОПЫТАМ НАУЧНЫМ, ПОЛИТИЧЕСКИМ И ФИЛОСОФСКИМ"

Статьи, собранные здесь, за исключением тех, которые появились в

периодических изданиях в течение последних восьми лет, были первоначально

изданы отдельными томами через длинные периоды времени.

Первый том появился в декабре 1857 г., второй - в ноябре 1868 г. и

третий - в феврале 1874 г. По продаже первого издания первых двух томов было

сделано американское издание их под другим названием и с иным расположением

статей; ради экономии я с тех пор довольствовался последовательными

перепечатками с американского стереотипного издания. Ввиду требований на

него третий том перепечатывался отчасти с американских, отчасти с

английского издания. Появление этого последнего естественно кладет конец

такому способу ведения дела.

Статьи, написанные с 1882 г., как было выше указано, присоединены к

прежде изданным. Таких статей семы "Нравы и нравственные чувства", "Факторы

органической эволюции", "Объяснения профессора Грина", "Этика Канта",

"Абсолютная политическая этика", "От свободы к рабству" и "Американцы".

Кроме этих больших дополнений есть также и мелкие в форме примечаний к

различным статьям: "Строение солнца", "Философия слога", "Генезис

нравственности", "Этика тюрем" и "Происхождение и развитие музыки"; из них

примечание к последней почти такой же длины, как и сама статья. Многие

статьи были изменены тем, что я выбросил из них некоторые места или включил

новые. Статья "Гипотеза туманных масс" подверглась переработке в особенно

сильной степени, хотя в существенных чертах она и сохранена, но сильно

изменена прибавлениями и сокращениями, а также кратким резюме ее положений.

Помимо всего указанного, настоящее издание отличается от предыдущих еще тем,

что в нем были вновь тщательно проверены все ссылки и цитаты. Естественно,

что соединение трех отдельных серий статей воедино выдвинуло необходимость

изменения общего порядка их. Возник вопрос, расположить ли их по времени их

появления или по содержанию; и так как ни то, ни другое в отдельности не

обещало удовлетворительных результатов, то я решил приложить оба способа и

отчасти следовать одному, отчасти другому порядку. Первый том составлен из

статей, в которых преобладает идея эволюции общей или частной. Во втором

томе собраны статьи, касающиеся вопросов философских, абстрактного и

конкретного знания и эстетики, и хотя в основе всех их положена, разумеется,

эволюционная точка зрения, но этот эволюционизм является скорее случайной,

чем необходимой, их чертой.

Статьи по вопросам этическим, политическим и социальным составляют

третий том, и, хотя они написаны с наиболее эволюционной точки зрения, их

непосредственная цель - изложение доктрин прямо практических. В каждом томе

статьи помещены в их последовательности по времени появления в свет,

насколько это согласовалось с требованиями классификации.

Кроме статей, включенных в эти три тома, осталось еще несколько,

которые я не нашел нужным поместить сюда, в некоторых случаях по их личному

характеру, в других - по незначительности их и иногда потому, что едва ли бы

они были поняты при отсутствии поводов, на которые эти статьи служат

ответом.

Для удобства тех, кто пожелал бы отыскать эти статьи, прилагаю заглавия

их и изданий, в которых они напечатаны: "Ретрогрессивная религия" в "The

Ninetanth Century" ("XIX век") за июль 1884 г.; "Последнее слово об

агностицизме и религия человеколюбия", там же за ноябрь 1884 г.; примечания

к критике профессора Кэрна на изучение социологии в "The Fortnightly Review"

(Двухнедельное обозрение) за февраль 1875 г.; "Краткий ответ" (Г-ну I.F. Me

Lennan) - "Fprtnightly Review", июнь 1877 г.; "Профессор Goldwin Smith как

критик" - "Contemporary Review" (Современное обозрение), март 1882 г.;

"Ответ г-ну Laveleye" в "Contemporary Review", апрель 1885 г.

Лондон. Декабрь, 1890 г.
- I -
ГИПОТЕЗА РАЗВИТИЯ

В споре по поводу гипотезы развития, переданном мне недавно одним из

друзей моих, один из споривших высказал мнение, что так как мы, ни в одном

из наших опытов, не получаем чего-либо подобного перерождению видов, то

ненаучно принимать, чтобы перерождение видов когда-либо имело место. Если бы

я присутствовал при этом споре, то, оставляя в стороне такое положение,

открытое для критики, я ответил бы, что так как ни в одном из наших опытов

мы никогда не встречали сотворенных видов, то точно так же нефилософично

принимать, что какие-нибудь виды когда-либо были сотворены.

Те, которые бесцеремонно отвергают теорию развития как недостаточно

подтвержденную фактами, кажется, совершенно забывают, что их собственная

теория вовсе не подтверждается никакими фактами. Как большая часть людей,

держащихся данных верований, они требуют самых строгих доводов от противного

верования, принимая в то же время, что их собственное верование не нуждается

ни в каких доводах. Мы насчитываем (по Гумбольдту) до 320 000 видов

растительных и (по Карпентеру) до 2 000 000 видов животных организмов,

рассеянных по поверхности земли; а если прибавим к этому число вымерших

видов, то смело можем принять общий итог видов, существовавших и

существующих на земле, не менее как в десять миллионов. Какая же будет самая

рациональная теория относительно происхождения этих десяти миллионов видов?

Вероятно ли, чтобы десять миллионов разновидностей произошли вследствие

постоянных изменений, обусловливаемых окружающими обстоятельствами, подобно

тому как еще доселе производятся разновидности?

Без сомнения, многие ответят, что для них легче понять, что десять

миллионов появились как отдельные творения, нежели понять, что десять

миллионов разновидностей произошли путем последовательных изменений. Однако

при исследовании окажется, что все подобные господа находятся под влиянием

обольщения. Это - один из тех многочисленных случаев, когда люди не верят на

самом деле, а скорее верят, что они верят. Они не могут на самом деле

понять, чтобы десять миллионов появились как отдельные творения: они думают,

что они понимают это. Серьезный взгляд на дело кажется им, что они еще

никогда не выяснили себе процесс сотворения даже и одного вида. Если они

составили себе определенное понятие о таком процессе, то пусть скажут нам,

как создается новый вид и каким образом является он. Ниспадает ли он с

облаков? Или мы должны держаться того понятия, что он вырывается из земли?

Его члены и внутренности берутся ли разом из всего окружающего? Или мы

должны принять старое еврейское понятие, что Бог формует новое творение из

глины? Если они скажут, что новое творение не производится ни одним из этих

способов, которые слишком нелепы, чтобы им можно было верить, - тогда они

должны описать способ, посредством которого новое творение может быть

произведено, способ, который бы не казался нелепым. Окажется, что такой

способ они не старались постигнуть и не могут постигнуть.

Верующие в "отдельность творений" сочтут, может быть, недобросовестным

с нашей стороны требовать от них описания способа, по которому произошли

отдельные творения; в таком случае я отвечу, что это требование далеко

умереннее того, которое они предлагают защитникам гипотезы развития. От них

требуют показать только понятный способ. Они же требуют не только понятного

способа, но и действительного способа. Они не говорят: покажи нам, как это

может быть; а говорят: покажи нам, как это бывает. Хотя и неразумно ставить

им подобный же вопрос, но совершенно основательно было бы потребовать

указания не только возможного способа отдельного творения, но и несомненно

доказанного способа; такое требование было бы все-таки не больше того, какое

они заявляют своим противникам.

Посмотрим теперь, насколько удобнее защищать новое учение, нежели

старое. Если бы защитники гипотезы развития могли только показать, что

происхождение видов посредством процесса изменения понятно, то они

находились бы уже в лучшем положении, нежели их противники. Но они могут

сделать гораздо более. Они могут показать, что процесс изменения, который

совершался и совершается, производил перемены во всех организмах,

подвергавшихся изменяющим влияниям. Хотя, по недостатку фактов, они и не в

состоянии указать многочисленные фазисы, через которые прошли существующие

виды прежде, нежели достигли настоящего своего состояния, или воспроизвести

те влияния, которые были причиной постепенных изменений, однако они могут

показать, что все существующие виды, как животные, так и растительные,

будучи поставлены в условия, отличные от их прежних условий, немедленно

начинают претерпевать некоторые изменения в своем строении, приспособляющие

их к новым условиям. Можно показать, что эти изменения происходят и в

последующих поколениях до тех пор, пока наконец новые условия не сделаются

для них естественными. Эти изменения можно показать на разведении растений,

одомашнении животных и на различных человеческих расах. Можно показать, что

степени изменения, таким образом происшедшие, бывают часто - как, например,

в собаках - значительнее тех изменений, какие принимаются за основу различия

видов. Можно показать (о чем еще идет спор), составляют ли некоторые из

таких измененных форм только разновидности или же отдельные виды. Можно

показать также, что изменения, ежедневно происходящие в нас самих, - навык,

приобретаемый долгой практикой, и утрата его, когда практика прекращается, -

укрепление страстей, постоянно удовлетворяемых, и ослабление таких, которые

подавляются, - развитие всякой способности, телесной, нравственной и

умственной, соразмерно ее упражнению, - все это легко объясняется на

основании того же принципа. Таким образом можно показать, что во всей

органической природе есть известный изменяющий фактор, который сторонниками

гипотезы развития признается основой этих специфических различий, - фактор,

который хотя действует и медленно, но может с течением времени произвести

существенные изменения, если тому благоприятствуют обстоятельства, - фактор,

который в течение миллионов лет и под влиянием разнообразнейших условий,

принимаемых геологией, должен был, по всей вероятности, произвести известную

сумму изменений.

Которая же гипотеза после этого рациональнее? - гипотеза "отдельности

творений", которая не имеет фактов для своего доказательства и даже не может

быть определенно понята, или гипотеза изменений, которая не только

определенно понимается, но находит себе поддержку в привычках каждого

существующего организма.

Для тех, кто незнаком с зоологией и кто не знает, до какой степени

ясным становится родство между самыми простыми и самыми сложными формами,

когда рассмотрены посредствующие формы, кажется очень смешным, чтобы

простейшее, при посредстве какого бы то ни было ряда перемен, могло

когда-нибудь сделаться млекопитающим. Привыкнув видеть вещи более в их

статическом, нежели в динамическом, виде, они никак не в состоянии допустить

того факта, что сумма накоплявшихся изменений может мало-помалу быть

воспроизведена с течением времени. Удивление, ощущаемое такими людьми при

встрече со взрослым человеком, которого они видели в последний раз

мальчиком, переходит у них в неверие, когда степень изменения становится

больше. Тем не менее на стороне способа, каким можно посредством незаметных

изменений перейти к самым различным формам, находится множество

свидетельств. Несколько времени тому назад, рассуждая об этом предмете с

одним ученым-профессором, я таким образом пояснял свое положение: - Вы не

допускаете никакого заметного родства между кругом и гиперболой. Один есть

сомкнутая кривая, другая есть бесконечная кривая. У одной все части сходны

между собой, у другой - нет и двух частей подобных (за исключением частей

симметричных). Одна ограничивает известное пространство, другая вовсе не

ограничивает пространства, хотя бы была продолжена до бесконечности. Между

тем, как бы ни были противоположны эти кривые во всех своих свойствах, они

могут быть связаны рядом посредствующих кривых, из которых ни одна не будет

чувствительно отличаться от последующей. Таким образом, если мы будем

рассекать конус плоскостью под прямыми углами к его оси, мы получим круг.

Если же, вместо совершенно прямых углов, плоскость составит с осью угол в

89o59', мы будем иметь эллипс, который никакой человеческий глаз, даже при

помощи самого точного циркуля, не в состоянии отличить от круга. Уменьшая

постепенно угол, эллипс будет сначала делаться едва заметно эксцентрическим,

потом явно эксцентрическим и скоро приобретает столь продолговатую форму,

что уже не будет представлять никакого явного сходства с кругом. При

продолжении этого процесса эллипс незаметно переходит в параболу и, наконец,

вследствие дальнейшего уменьшения угла, - в гиперболу. Тут мы получаем

четыре различных вида кривой - круг, эллипс, параболу и гиперболу, имеющие

свои особенные свойства и отдельные уравнения; но первый и последний из них,

будучи совершенно противоположны по природе, связываются между собой как

члены одного ряда, получаемые вследствие одного только процесса

нечувствительного изменения.

Но слепота тех, кто считает нелепым, чтобы сложные органические формы

могли произойти путем преемственных изменений простейших форм, становится

поразительною, когда мы припоминаем, что сложные органические формы

ежедневно производятся таким образом. Дерево неизмеримо отличается от семени

во всех отношениях - по величине, строению, цвету, форме, химическому

составу различие тут до такой степени сильно, что нет возможности указать,

между тем и другим, какого бы то ни было рода сходство. Однако в течение

нескольких лет одно изменилось в другое - и изменилось с такой

постепенностью, что ни в один момент нельзя было сказать: семя теперь

перестает быть семенем и становится деревом. Где может быть более сильное

различие, как между новорожденным дитятей и маленьким, полупрозрачным,

студенистым, сферическим тельцем, составляющим человеческое яйцо? Дитя имеет

столь сложное устройство, что для описания его составных частей нужна целая

энциклопедия. А зародышевый пузырек так прост, что может быть определен в

одной строке. Однако достаточно нескольких месяцев для того, чтобы последний

развился в первое, и притом рядом столь незначительных изменений, что если

бы зародыш был исследуем постепенно в каждый из последующих моментов, то и

при помощи микроскопа с трудом можно было бы открыть в нем какое-нибудь

заметное изменение. Нет ничего странного, если гипотеза, что все существа,

не исключая и человека, с течением времени могли развиться из простейшей

монады, показалась смешною человеку вовсе не образованному или недостаточно

образованному. Но физиологу, который знает, что каждое индивидуальное

существо развивается этим путем, который знает, кроме того, что зародыши

всех растений и каких бы то ни было животных в самом раннем их состоянии

столь сходны между собой, "что нет никакого уловимого различия между ними,

по которому можно было бы определить, составляет ли отдельная молекула

зародыш нитчатки или дуба, зоофита или человека", - такому физиологу

затрудняться тут непозволительно. Конечно, если из одной клеточки, при

некоторых на нее влияниях, в течение двадцати лет, может развиться человек,

то нет ничего нелепого в гипотезе, что, при некоторых других влияниях, в

течение миллионов лет, клеточка может дать начало человеческому роду.

В участии, принятом некоторыми учеными в этой борьбе "Закона против

Чуда", мы имеем прекрасный пример упорной живучести суеверий. Спросите

любого из передовых наших геологов или физиологов, верит ли он в легендарное

объяснение сотворения мира, - он сочтет ваш вопрос за обиду. Он или вовсе

отвергает это повествование, или принимает его в каком-то неопределенном,

неестественном смысле. Между тем одну часть этого повествования он

бессознательно принимает, и принимает даже буквально. Откуда он заимствовал

понятие об "отдельности творений", которое считает столь основательным и за

которое так мужественно сражается' Очевидно, он не может указать никакого

другого источника, кроме того мифа, который отвергает. Он не имеет ни одного

факта в природе, который мог бы привести в подтверждение своей теории; у

него не сложилось также и цепи отвлеченных доктрин, которая могла бы придать

значение этой теории. Заставьте его откровенно высказаться, и он должен

будет сознаться, что это понятие было вложено в его голову еще с детства,

как часть тех рассказов, которые он считает теперь нелепыми. Но почему,

отвергая все остальное в этих рассказах, он так ревностно защищает последний

их остаток, как будто почерпнутый им из какого-нибудь достоверного

источника, - это он затруднится сказать.
- II -
ПРОГРЕСС, ЕГО ЗАКОН И ПРИЧИНА

Обыкновенное понятие о прогрессе несколько изменчиво и неопределенно.

Иногда под прогрессом разумеют немного более простого возрастания, как в тех

случаях, когда дело идет о народе, по отношению к его численности и

пространству, занимаемому им. Иногда оно относится к количеству материальных

продуктов, как в тех случаях, когда речь идет об успехах земледелия и

промышленности. Иногда его видят в улучшении качества этих продуктов, а

иногда в новых или усовершенствованных способах, посредствам которых они

производятся. Далее, говоря о нравственном или умственном прогрессе, мы

относимся к состоянию той личности или того народа, в котором он

проявляется; рассуждая же о прогрессе в науке или искусстве, мы имеем в виду

известные отвлеченные результаты человеческой мысли и человеческих действий.

Обиходное понятие о прогрессе не только более или менее смутно, но и в

значительной степени ошибочно. Оно обнимает не столько действительный

прогресс, сколько сопровождающие его обстоятельства, не столько сущность

его, сколько его тень. Умственный прогресс, замечаемый в ребенке,

вырастающем до зрелого человека, или в диком, вырастающем до философа,

обыкновенно видят в большем числе познанных фактов и понятых законов; между

тем действительный прогресс заключается в тех внутренних изменениях,

выражением которых служат увеличивающиеся познания. Социальный прогресс

видят в производстве большего количества и большего разнообразия предметов,

служащих для удовлетворения человеческих потребностей, в большем ограждении

личности и собственности, в расширении свободы действий; между тем как

правильно понимаемый социальный прогресс заключается в тех изменениях

строения социального организма, которые обусловливают эти последствия.

Обиходное понятие о прогрессе есть понятие телеологическое. Все явления

рассматриваются с точки зрения человеческого счастья. Только те изменения

считаются прогрессом, которые прямо или косвенно стремятся к возвышению

человеческого счастья; и считаются они прогрессом только потому, что

способствуют этому счастью. Но чтобы правильно понять прогресс, мы должны

исследовать сущность этих изменений, рассматривая их независимо от наших

интересов.

Например, перестав смотреть на последовательные геологические изменения

Земли как на такие, которые сделали ее годною для человеческого обитания, и

поэтому видеть в них геологический прогресс, мы должны стараться определить

характер, общий этим изменениям, закон, которому все они подчинены. Так же

нужно поступать и во всех других случаях. Оставляя в стороне побочные

обстоятельства и благодетельные последствия прогресса, спросим себя, что он

такое сам по себе.

Относительно прогресса, представляемого развитием каждого

индивидуального организма, вопрос разрешен немецкими учеными. Исследования

Вольфа, Гете, фон Бэра утвердили ту истину, что ряд изменений, через которые

проходит семя, развиваясь до дерева, или яйцо - до животного, состоит в

переходе от однородности строения к его разнородности. В первоначальном

состоянии каждый зародыш состоит из вещества, совершенно однообразного как

по ткани, так и по химическому своему составу. Первый шаг есть появление

различия между двумя частями этого вещества, или, как физиологи называют,

"дифференцирование" {Русские физиологи употребляют обыкновенно выражения:

разделение, дробление, размножение посредством деления. Но читатель увидит

ниже, что ни одно из этих слов не имеет достаточно широкого смысла для тех

разнообразных значений, в которых употребляет Спенсер слово

дифференцирование; поэтому в нашем издании будет везде сохранено выражение

подлинника (Прим. пер.)}. Каждая из этих дифференцировавшихся частей

немедленно сама проявляет различия в своих частях, и мало-помалу эти

второстепенные дифференцирования становятся столь же определенными, как и

первоначальные. Этот процесс повторяется беспрерывно и одновременно во всех

частях развивающегося зародыша, и бесконечные дифференцирования производят

наконец то сложное сочетание тканей и органов, которое образует зрелое

животное или растение. Это история каждого из организмов. Бесспорно доказано

уже, что органический процесс состоит в постепенном переходе от однородного

к разнородному.

Здесь мы намерены прежде всего показать, что закон органического

прогресса есть закон всякого прогресса. Касается ли дело развития Земли или

развития жизни на ее поверхности, развития общества, государственного

управления, промышленности, торговли, языка, литер атуры, науки или

искусства, - всюду происходит то же самое развитие простого в сложное через

ряд дифференцирований. Начиная от первых сколько-нибудь заметных изменений и

до последних результатов цивилизации мы находим, что превращение однородного

в разнородное есть именно то явление, в котором заключается сущность

прогресса.

С целью показать, что если гипотеза туманных масс основательна, то

генезис Солнечной системы представляет наглядное доказательство этого

закона, допустим, что вещество, из которого состоят Солнце и планеты,

находилось некогда в рассеянном виде и что вследствие тяготения атомов

произошла постепенная концентрация. По этой гипотезе, Солнечная система, при

зарождении своем, существовала как среда, пространство которой было

неограниченно и которая была почти однородна по плотности, температуре и

прочим физическим свойствам. Различие плотности и температуры внутренних и

внешних частей массы явилось первым толчком к уплотнению массы. В то же

время внутри массы возникло вращательное движение, быстрота которого

изменялась соразмерно удалению от центра. Эти дифференцирования возрастали в

числе и степени до тех пор, пока не развилась известная нам организованная

группа Солнца, планет и спутников, группа, представляющая многочисленные

различия как в строении, так и в действиях своих членов. Так, между Солнцем

и планетами есть огромное различие в объеме и весе; есть второстепенное

различие одной планеты от другой или планет от спутников. Есть столь же

резкое различие между Солнцем - телом, почти неподвижным (относительно

планет Солнечной системы), и планетами, вращающимися вокруг него с большой

быстротой, и второстепенное различие в быстроте и периодах вращения разных

планет, и в простых и двойных возмущениях их спутников, двигающихся в одно и

то же время вокруг напутствуемого ими тела и вокруг Солнца. Далее,

существует большая разница между Солнцем и планетами в отношении

температуры; и есть основание предполагать, что планеты и спутники их

разнятся между собой как в степени собственной теплоты, так и той, которую

они получают от Солнца. Если, в добавок ко всем этим разнообразным

различиям, мы примем еще в соображение, что планеты и спутники разнятся и во

взаимных расстояниях между собою, и в расстояниях от главного тела, в

наклонении их орбит и осей, во времени вращения вокруг оси, в удельном весе

и в физическом строении, - мы увидим, какую высокую степень разнородности

представляет Солнечная система сравнительно с той, почти совершенно

однородной туманной массой, из которой, как предполагают, возникла эта

система.

От этого гипотетического пояснения, которое и должно приниматься только

сообразно истинной его ценности, обратимся к более положительному

свидетельству. В настоящее время геологами и физиогеографами принято, что

Земля представляла вначале массу расплавленного вещества. Если это было

действительно так, то вещество это было первоначально однородно в своем

составе и, в силу движения разгоряченной жидкости, должно было быть

сравнительно однородно и в отношении температуры; оно должно быть окружено

атмосферой, состоявшей частью из элементов воздуха и воды, а частью из

разных других элементов, превращающихся в газы при высокой температуре.

Медленное охлаждение, путем лучеиспускания, до сих пор еще постоянно

продолжающееся в размерах, которые невозможно определить, и притом хотя

первоначально несравненно более быстрое, нежели теперь, но все-таки

требовавшее огромного времени для того, чтобы произвести какую-нибудь

решительную перемену, - это охлаждение должно было иметь окончательным

результатом отвердение той части, которая наиболее способна была отделять

теплоту, - именно поверхности. В тонкой коре, образовавшейся таким образом,

представляется нам первое заметное дифференцирование. Дальнейшее охлаждение

и зависящее от него утолщение коры, сопровождаемое осаждением всех способных

к уплотнению элементов, содержащихся в атмосфере, должны были наконец

произвести и сгущение воды, существовавшей сначала в виде пара. Из этого

возникло второе существенное дифференцирование, и так как сгущение должно

было произойти на самых холодных частях поверхности, именно около полюсов,

то таким образом должно было образоваться первое географическое различие в

частях Земли. К этим доказательствам возрастающей разнородности, которые

хотя и основаны на известных законах материи, но все-таки могут считаться

более или менее гипотетическими, геология прибавляет длинный ряд таких,

которые были установлены индуктивным путем. Исследования ее показывают, что

Земля становилась все более и более разнородной по мере умножения слоев,

образующих ее кору, далее, что она становилась все разнороднее и

относительно состава этих слоев, из которых последние, образовавшиеся из

обломков старых слоев, сделались чрезвычайно сложными через смешение

содержавшихся в них материалов и, наконец, что эту разнородность значительно

усиливало действие все еще раскаленного ядра Земли на ее поверхность, отчего

и произошло не только громадное разнообразие плутонических гор, но и

наклонение осаждавшихся слоев под разными углами, образование разрывов,

металлических жил и бесконечные неправильности и уклонения Геологи говорят

еще, что размеры возвышений на поверхности Земли изменялись, что древнейшие

горные системы наименее высоки и что Анды и Гималаи суть возвышения

новейшие, между тем, по всем вероятностям, и на дне океана происходили

соответственные изменения. Результатом этих беспрерывных дифференцирований

оказывается, что на поверхности Земли нет двух сколько-нибудь значительных

пространств, одинаковых между собою в очертании, в геологическом строении

или в химическом составе, и что характеристические свойства Земли изменяются

почти на каждой миле. Кроме того, не должно забывать, что одновременно с

этим происходило и постепенное дифференцирование климата. По мере того как

Земля охлаждалась и кора ее твердела, возникали значительные изменения в

температуре между более или менее открытыми Солнцу частями ее поверхности.

Мало-помалу, соразмерно успехам охлаждения, различия эти выдавались все

сильнее, пока не произошли резкие контрасты между странами вечных льдов и

снегов, странами, в которых зима и лето царствуют попеременно в периоды,

изменяющиеся сообразно широте, и, наконец, странами, где лето следует за

летом при едва заметных изменениях. В то же самое время последовательные

возвышения и осаждения различных частей земной коры, способствовавшие

настоящему неправильному распределению суши и воды, имели тоже следствием

различные изменения климата, сверх тех, которые зависят от широты места,

того же рода дальнейшие изменения, порождаемые возрастающими различиями в

возвышениях, соединили наконец в иных местах арктический, умеренный и

тропический климат на расстоянии нескольких миль. Общий же результат всех

этих изменений - тот, что не только каждый обширный край имеет свои

метеорологические условия, но что даже каждая отдельная местность в крае

отличается более или менее от других, как относительно этих условий, так и

относительно своего строения, очертания и почвы. Итак, степень разнородности

между нашей, настоящей Землей, с ее разнообразной поверхностью, явления

которой еще не изведаны ни географами, ни геологами, ни минералогами, ни

метеорологами, и расплавленным ядром, из которого она выработалась,

достаточно поразительна.

Переходя от самой Земли к растениям и животным, которые жили или живут

на ее поверхности, мы находимся в некотором затруднении по недостатку

фактов. Что всякий существующий организм развился из простого в сложный,

это, конечно, первая из всех признанных истин, и что всякий прежде

существовавший организм развивался таким же образом, это - заключение,

вывести которое не затруднится ни один физиолог Но, переходя от

индивидуальных форм жизни к жизни вообще и пытаясь исследовать, виден ли тот

же самый закон в целом ее проявлении, имеют ли новейшие растения и животные

более разнородное строение, нежели древнейшие, и разнороднее ли нынешняя

флора и фауна, нежели флора и фауна прошедшего, мы находим такие отрывочные

свидетельства, что всякое заключение становится спорным. Принимая в

соображение, что три пятых земной поверхности покрыты водой, что

значительная часть открытой Земли недоступна геологам или незнакома им; что

большая часть остального пространства едва исследована ими самым

поверхностным образом; что даже наиболее известные части, как, например,

Англия, до того плохо исследованы, что новые ряды слоев открыты были в

течение последних четырех лет{Написано в 1857 г.}, - принимая все это в

соображение, становится очевидно невозможным сказать с достоверностью, какие

творения существовали в известный период и какие нет. Если еще принять во

внимание недолговечность многих низших органических форм, метаморфозы многих

осадочных слоев, разрывы, происшедшие в других, то мы найдем еще больше

причин не доверять нашим выводам. С одной стороны, неоднократные открытия

позвоночных остатков в слоях, в которых их первоначально не предполагали;

открытие пресмыкающихся в таких слоях, в которых предполагали только

существование рыб; млекопитающих там, где прежде не допускали существ выше

пресмыкающихся, - все это ежедневно делает более очевидным, как ничтожно

значение отрицательного свидетельства. С другой стороны, столь же ясною

становится несостоятельность предположения, будто бы мы открыли самые ранние

или хоть подобие ранних органических остатков. Неопровержимым становится,

что древнейшие из известных осадочных пород значительно изменялись от

действия огня и что еще более древние породы были совершенно преобразованы

им. Допустив факт расплавления осадочных слоев, образовавшихся ранее

каких-либо из известных нам, мы должны допустить и невозможность определить,

когда началось это разрушение осадочных слоев. Таким образом, очевидно, что

название палеозоических, будучи придано первейшим из известных нам слоев с

ископаемыми остатками, заключает в себе petitio principii и что, сколько мы

знаем, до нас могли дойти только немногие, последние главы биологической

истории Земли. Поэтому ни с одной из сторон нет заключительных свидетельств.

Несмотря на это, мы не можем не думать, что, как ни скудны факты, но взятые

вместе, они стремятся показать, что наиболее разнородные организмы

развивались в позднейшие геологические периоды и что проявления жизни вообще

становились все разнороднее с течением времени. Приведем, для пояснения,

историю позвоночных. Самые ранние известные нам позвоночные остатки - это

остатки рыб, а рыбы - самые однородные из позвоночных. Более поздними и

разнородными являются пресмыкающиеся. Еще более поздними и еще более

разнородными - птицы и млекопитающие. Если нам возразят, что палеозоические

остатки, не будучи дельтовыми (estuary) остатками, не должны, по всей

вероятности, содержать в себе остатков земных позвоночных, которые, однако,

могли существовать в этот период, то мы ответим, что указываем только на

главные факты, каковы они есть. Но во избежание подобных критических

замечаний возьмем только отдел млекопитающих. Самые ранние из известных нам

остатков млекопитающих суть остатки маленьких сумчатых, представляющих

низший тип млекопитающих; между тем как высший тип, человек, есть тип

новейший. Свидетельства того, что фауна позвоночных, как целое, стала

гораздо разнороднее, - значительно сильнее. Против аргумента, что фауна

позвоночных палеозоического периода, состоящая, сколько мы знаем,

единственно из рыб, была менее разнородна, нежели новейшая, заключающая в

себе многочисленные роды пресмыкающихся, птиц и млекопитающих, - можно

возразить, как и выше, что дельтовые осадки палеозоического периода, если бы

мы могли открыть таковые, показали бы, может быть, и другие разряды

позвоночных. Но подобного возражения нельзя сделать против аргумента, что,

между тем как морские позвоночные палеозоического периода состояли

исключительно из хрящевых рыб, - морские позвоночные позднейших периодов

заключают в себе многочисленные роды костистых рыб и что, следовательно,

новейшая фауна морских позвоночных более разнородна, нежели древнейшая из

известных нам. Точно так же нельзя сделать подобного возражения и против

факта, что третичные формации заключают в себе остатки гораздо

многочисленнейших разрядов и родов млекопитающих, нежели вторичные формации.

Если б мы хотели удовольствоваться лучшим из решений вопроса, мы могли бы

привести мнение д-ра Карпентера, который говорит, что "общие факты

палеонтологии, кажется, утверждают предположение, что один и тот же план

можно проследить как в явлениях, которые можно назвать общей жизнью земного

шара, так и в индивидуальной жизни каждой формы организованных существ,

населяющих его ныне". Или мы могли бы привести как решительное мнение

профессора Овэна, который полагает, что наиболее ранние образцы каждой

группы творений порознь гораздо менее удалялись от общего прототипа, нежели

позднейшие; что взятые отдельно, они были менее несходны с основной формой,

общей целой группе, т. е. составляли менее разнородную группу творений. Но

из уважения к авторитету, который мы ставим очень высоко и который полагает,

что свидетельства, полученные доныне, ни в коем случае не достаточны для

произнесения решительного приговора, - мы готовы оставить вопрос нерешенным

{С тех пор как это было написано (в 1857 г.), палеонтологические открытия,

особенно в Америке, окончательно показали по отношению к известным видам

позвоночных, что высшие типы произошли от низших. Проф. Гексли вместе с

другими, которые делают в своих сочинениях вышеуказанный намек, допускает

или, вернее, защищает существование биологического прогресса и, таким

образом, безмолвно соглашается с возникновением более разнородных организмов

и более разнородных типов органических форм.}.

Проявляется ли или нет переход от однородного к разнородному в

биологической истории земного шара, - во всяком случае, он достаточно ясно

виден в прогрессе позднейшего и наиболее разнородного творения - в человеке.

Столь же справедливо и то, что в период заселения Земли человеческий

организм становился все более и более разнородным в образованных частях

своего вида и что весь этот вид, как целое, становился разнороднее в силу

умножения рас и дифференцирования этих рас одной от другой. В доказательство

первого из этих положений мы можем привести факт, что в относительном

развитии членов цивилизованный человек гораздо более удаляется от общего

типа плацентных млекопитающих, нежели низшие человеческие расы. Часто, при

правильно развитом теле и руках, папуас имеет чрезвычайно короткие ноги,

напоминая таким образом шимпанзе и гориллу, у которых нет большого различия

в размере задних и передних членов В европейце же большая длина и

массивность ног сделалась чрезвычайно заметной; задние и передние члены

стали относительно разнороднее. Далее больший перевес черепных костей над

лицевыми поясняет ту же истину. Между позвоночными вообще прогресс

выражается увеличивающейся разнородностью в позвоночном столбе и особенно в

позвонках, образующих череп, так что высшие формы отличаются относительно

большим объемом костей, покрывающих мозг, и относительно меньшим объемом

тех, которые образуют челюсть, и т. д. Эта характеристическая черта, более

резкая в человеке, чем в каком-либо другом существе, выдается у европейца

резче, чем у дикого. Сверх того, судя по большей обширности и разнообразию

выказываемых им способностей, мы можем заключить, что цивилизованный человек

имеет также более сложную или более разнородную нервную систему, нежели не

цивилизованный; и, действительно, факт этот виден частью в возрастающем

отношении размеров мозга к соответствующим нервным узлам, частью в более

широком отступлении извилин мозга от симметрии. Если нужно дальнейшее

разъяснение, то мы найдем его во всякой детской комнате. Европейское дитя

имеет несколько черт, резко сходных с чертами низших человеческих рас, как,

например, плоскость крыльев носа, вогнутое переносье, расходящиеся и

раскрытые спереди ноздри, форму губ, отсутствие лобной впадины, широкое

расстояние между глазами, короткие ноги. А так как процесс развития, путем

которого эти черты превращаются в черты взрослого европейца, составляет

продолжение перехода от однородного в разнородное, который проявляется в

предшествующем развитии зародыша и который допустит всякий анатом, - то

можно заключить, что параллельный процесс развития, путем которого те же

черты диких рас превратились в черты цивилизованных рас, был тоже

продолжением перехода от однородного к разнородному. Истина второго

положения - что род человеческий, как целое, стал более разнородным - так

очевидна, что едва ли требует пояснения. Всякое этнологическое сочинение

свидетельствует об этой истине своими разделениями и подразделениями рас.

Даже допустив гипотезу, что род человеческий происходит от нескольких

отдельных корней, все-таки остается справедливым, что так как от каждого из

этих корней произошли многие, ныне значительно разнящиеся между собой,

племена, общность происхождения которых доказана филологическими

свидетельствами, то раса, как целое, стала гораздо менее однородна теперь,

нежели была прежде. Прибавим к этому, что мы имеем в англо-американцах

образец новой разновидности, возникшей в несколько поколений; и, если верить

описаниям наблюдателей, будем, вероятно, скоро иметь, подобный же образец и

в Австралии. Переходя от индивидуальных форм человечества к роду

человеческому, социально организованному, мы находим, что общий закон

подтверждается еще более многочисленными примерами. Переход от однородного к

разнородному одинаково проявляется как в прогрессе всей цивилизации, так и в

прогрессе каждого народа и продолжается постоянно с возрастающей быстротой.

Как мы видим в до сих пор существующих диких племенах, общество в своей

первой и низшей форме имеет однородное собрание личностей, имеющих

одинаковую власть и одинаковую деятельность; единственное заметное различие

обусловливается тут различием пола. Каждый человек воин, охотник, рыбак,

оружейник, строитель; каждая женщина выполняет одинаковые домашние работы. С

весьма ранних пор, однако, в процессе социального развития мы находим

зарождающееся дифференцирование между управляющими и управляемыми. Что-то

вроде старейшинства является, кажется, одновременно с зачатками перехода от

состояния отдельно странствующих семейств к состоянию кочующего племени.

Авторитет сильнейшего дает себя чувствовать среди диких, как в стаде

животных или в толпе школьников. Вначале, однако, авторитет этот

неопределен, шаток; им пользуются и другие члены, обладающие приблизительно

такой же силой; он не сопровождается каким-либо различием в занятиях или

образе жизни: первый правитель сам убивает свою добычу, сам делает свое

оружие, сам строит свою хижину и, с экономической точки зрения, ничем не

отличается от других членов своего племени. Мало-помалу, по мере возрастания

племени, различие между управляющими и управляемыми становится более

определенным. Верховная власть становится наследственною в одном семействе;

глава этого семейства, перестав сам заботиться о своих нуждах, принимает

услуги других и начинает усваивать единственную роль - правителя. Рядом с

этим управлением стал возникать сродный ему вид управления - управление

религиозное. По свидетельству всех древних памятников и преданий, на самых

ранних правителей смотрели как на лицо божественного происхождения. Правила

и повеления, высказанные ими при жизни, считаются священными после их смерти

и еще прочнее утверждаются их обоготворяемыми преемниками, которые, в свою

очередь, вводятся в пантеоны расы, для обожания и умилостивления наряду с их

предшественниками, из коих древнейший считается верховным богом, а остальные

- второстепенными богами. Долгое время эти две сродные формы управления -

гражданское и религиозное - продолжают держаться в тесной связи. В течение

целого ряда поколений король продолжает быть первосвященником, а священство

продолжает состоять из членов царственного рода. В течение многих веков

религиозный закон продолжает заключать в себе более или менее значительное

количество гражданских указаний, а гражданский закон продолжает более или

менее сохранять религиозную санкцию; даже и между наиболее образованными

народами эти два правящих деятеля отнюдь не вполне дифференцированы один от

другого. Далее, мы находим еще правящего деятеля, имеющего один корень с

предыдущими, но постепенно уклоняющегося от них это обычай и церемониальные

обряды. Все почетные титулования составляют первоначально принадлежность

бого-государя, потом Бога и государя, еще позднее знатных особ, и, наконец,

некоторые из них переходят в отношения равного к равному. Все формы

приветственных обращений были вначале выражениями покорности пленных к

победителю или подданных к правителю-человеку или Богу; а впоследствии

выражения эти стали употребляться для умилостивления второстепенных властей

и понемногу опустились до обыкновенных отношений людей. Все виды поклонов

были некогда склонением перед монархом или выражением обожания после его

смерти. Вслед за тем поклонения стали воздаваться и другим членам

божественной расы, а затем некоторые поклоны стали постепенно считаться

чем-то должным всякому {Подробные доказательства этого положения см. ниже в

статье "Обычаи и приличия"}. Таким образом, едва только социальная масса,

бывшая первоначально однородною, начинает дифференцироваться на управляемую

и управляющую части, как последняя уже являет зарождающееся

дифференцирование между религиозной и гражданской частями - между церковью и

государством; между тем как одновременно от обоих из них начинает

дифференцироваться тот, менее определенный, вид управления, который

узаконивает наше ежедневное общение с людьми, - вид управления, который, как

доказывают геральдические коллегии, книги пэрства и различные

церемониймейстеры, не лишен своего рода воплощения. Каждая из отделившихся

частей, в свою очередь, подвержена последовательным дифференцированиям. В

течение веков возникает, как это произошло и у нас, в высшей степени сложная

политическая организация, заключающая в себе монарха, министров, палаты

лордов и общин, с подчиненными им департаментами, судами, казначействами и

т. д., дополняемыми еще в провинциях муниципальными управлениями,

управлениями графств, приходскими управлениями, из которых каждое более или

менее выработано. Рядом с ними вырастает в высшей степени сложная

религиозная организация, с различными своими степенями церковных должностей,

от архиепископов до ключарей, с коллегиями, конвокациями, церковными судами

и пр.; а ко всему этому должно прибавить постоянно размножающиеся секты

индепендентов, имеющие каждая свои общие и местные управления. И в то же

время вырабатывается в высшей степени сложная агрегация обычаев, нравов и

временных обыкновений, принятых целым обществом и получающих руководящее

значение в тех обыденных сношениях между личностями, которые не определены

ни гражданским, ни религиозным законом. Сверх того, должно заметить, что эта

постоянно возрастающая разнородность правительственных средств каждого

народа сопровождалась возрастающей разнородностью правительственных средств

различных народов: ибо каждый из них более или менее отличается от другого

своей политической системой и законодательством, своими верованиями и

религиозными учреждениями, своими обычаями и церемониальными обрядами.

Одновременно с этим происходило другое дифференцирование, в более

низкой сфере; то именно, путем которого масса общины распалась на отдельные

классы и отряды рабочих. Между тем как управляющая часть подвергалась

сложному развитию, указанному выше, управляемая часть подвергалась одинаково

сложному развитию, результатом которого было мелочное распределение труда,

характеризующее цивилизованные народы. Нет надобности следить за этим

прогрессом от низших его стадий, сквозь кастовые разделения Востока и

цеховые корпорации Европы, до выработанной организации производства и

распределения, существующей среди нас. Это развитие, начинающееся с племени,

члены которого порознь исполняют одну и ту же вещь каждый для себя,

кончается образованной общиной, члены которой порознь исполняют различные

вещи один для другого; это развитие превращает одинокого производителя

какого-либо предмета в собрание производителей, которые, будучи соединены

под руководством одного мастера, занимаются отдельными частями производства

этого предмета. Но есть еще другие, высшие, фазисы в этом переходе

промышленной организации вещества от однородного к разнородному. Долго

спустя после того, как произошел уже значительный прогресс между различными

классами рабочих, незаметно еще было почти никакого разделения труда между

отделенными частями общины: народ продолжает быть сравнительно однородным в

том отношении, что в каждой местности отправляются одни и те же занятия. Но

по мере того как дороги и другие средства перемещения становятся

многочисленнее и лучше, различные местности начинают усваивать себе

различные отправления и становятся во взаимную зависимость. Бумагопрядильная

мануфактура помещается в одном графстве, суконная - в другом; шелковые

материи производятся здесь, кружева там; чулки в одном месте, башмаки в

другом; горшечное, железное, ножевое производства избирают себе, наконец,

отдельные города; и, в заключение, каждая местность становится более или

менее отличною от других по главному роду своих занятий. Мало того: это

подразделение отправлений является не только между различными частями одного

и того же народа, но и между различными народами. Обмен произведений,

который свободная торговля обещает увеличить в такой значительной степени,

будет иметь окончательным результатом большую или меньшую степень

специализирования промышленности каждого народа. Так что, начиная с дикого

племени, почти - если не совсем - однородного в отправлениях своих членов,

прогресс шел, и теперь еще идет, к экономическому объединению человеческой

расы, он становится все более разнородным относительно отдельных

отправлений, усвоенных различными народами, отдельных отправлений, усвоенных

частями каждого народа, отдельных отправлений, усвоенных многочисленными

разрядами производителей и промышленников каждого народа, и отдельных

отправлений, усвоенных рабочими, соединившимися в производстве каждого из

произведений. Закон этот, выказывающийся столь ясно в развитии социального

организма, так же ясно выказывается и в развитии всех произведений

человеческой мысли и человеческих действий, конкретных или абстрактных,

реальных или идеальных. Возьмем для первого пояснения язык.

Низшая форма языка есть восклицание, посредством которого целая идея

смутно передается одним звуком, как у низших животных. Мы не имеем

доказательств, чтобы язык человеческий состоял из одних восклицаний и был,

таким образом, строго однороден относительно своих частей речи. Но что язык

прошел форму, в которой имена и глаголы составляли единственные его

элементы, это факт положительный. В постепенном размножении частей речи из

этих двух первоначальных частей, в дифференцировании глаголов на

действительные и страдательные, имен на абстрактные и конкретные, в

появлении различных наклонений, времен, лиц, чисел и падежей, в образовании

вспомогательных глаголов, имен прилагательных, наречий, местоимений,

предлогов, членов, - в разнообразии тех классов, родов, видов и

разновидностей частей речи, которыми образованные расы выражают мелкие

оттенки смысла, мы видим переход однородного к разнородному. Другая точка

зрения, с которой мы можем проследить развитие языка, это -

дифференцирование слов близкого смысла. Физиологи давно открыли истину, что

во всех языках слова могут быть сгруппированы в семейства, имеющие общее

происхождение. Отдельные названия, происходящие от первоначального корня, в

свою очередь, порождают другие названия, тоже потом изменяющиеся. И при

помощи быстро возникающих систематических способов образования производных и

сложных терминов, выражающих все меньшие различия, развивается наконец целое

племя слов, столь разнородных в звуках и значениях, что непосвященному

кажется невероятным, чтобы они происходили от общего корня. Между тем от

других корней развивались другие такие же племена, пока в результате не

образовался язык в шестьдесят и более тысяч слов, несходных между собой и

означающих такое же число несходных между собой предметов, качеств и

действий. Еще другой путь, которым язык человеческий вообще подвигается от

однородного к разнородному, есть размножение языков. Произошли ли все языки

от одного корня или от двух и более, как думают некоторые физиологи, во

всяком случае, ясно, что если большие семейства языков, как, например,

индоевропейское, и имеют общее происхождение, то теперь они стали различны

между собой вследствие непрерывающегося их расхождения. То же самое

распространение рода человеческого по поверхности земли, которое повело за

собою дифференцирование расы, одновременно произвело и дифференцирование

языка это истина, подтверждение которой мы встречаем почти повсюду в

особенностях наречий одного и того же народа в отдельных местностях. Итак,

прогресс языка человеческого подчиняется одному и тому же закону, как в

развитии языков, так и в развитии семейств слов, и в развитии частей речи.

Переходя от устного языка к письменному, мы сталкиваемся с отдельными

разрядами фактов, которые ведут к одинаковым выводам. Письменный язык сроден

с живописью и скульптурой, и вначале все три отрасли были дополнением

архитектуры и стояли в прямой связи с первобытной формой всякого

правительства - теократией. Упоминая только мимоходом факт, что некоторые

варварские племена, как, например, австралийцы и жители Южной Африки,

изображают людей и происшествия на стенах подземных пещер, вероятно,

считающихся у них священными местами, перейдем прямо к египтянам. У них так

же, как и у ассириян, мы находим, что стенная живопись употреблялась для

украшения храмов и дворцов (которые, впрочем, были первоначально

тождественны), и поэтому она была делом правительства, в таком же смысле,

как государственные торжества и религиозные обряды. Далее, она была делом

правительства еще и потому, что изображала поклонение Богу, триумфы

бого-государя, покорность его подданных и наказание мятежных. Она составляла

средство в руках правительства еще и потому, что представляла произведения

искусства, уважавшегося народом как священное таинство. Из обыкновенного

употребления этих живописных изображений произошло слегка измененное

употребление живописных письмен, существовавшее у североамериканских

народов, во время их открытия европейцами. Путем сокращений, сходных с теми,

которые приняты в нашем письменном языке, наиболее известные из этих фигур

были постепенно упрощены; и наконец образовалась целая система символов,

большая часть которых имела только весьма слабое сходство с замененными ими

изображениями. Предположение, что иероглифы египтян произошли таким образом,

подтверждается фактом, что живописные письмена мексиканцев дали, как

оказалось, начало подобному же семейству идеографических форм, которые как у

мексиканцев, так и у египтян дифференцировались частью в куриологические,

или подражательные, и тропические, или символические, - и те и другие

встречаются, однако, рядом в одних и тех же памятниках. В Египте в

письменном языке произошло дальнейшее дифференцирование, имевшее результатом

иератический и эпистолографический или энхориальный языки, оба произошли из

первоначального - иероглифического. В то же время мы видим, что для

выражения собственных имен, которых иным способом нельзя было передать,

употреблялись фонетические символы, и хотя доказано, что египтяне никогда не

доходили до азбучных письмен, однако едва ли можно сомневаться, что эти

фонетические символы, употреблявшиеся иногда в помощь идеографическим, были

зародышами, из которых выросли азбучные письмена. Отделившись от иероглифов,

азбучное письмо, в свою очередь, подверглось многочисленным

дифференцированиям, явились разнообразные азбуки, между которыми, однако,

все еще можно отыскать большую или меньшую связь. У каждого образованного

народа выработалось постепенно, для представления одной и той же группы

звуков, несколько групп письменных знаков, употребляемых для различных

целей. В заключение, путем еще более значительного дифференцирования,

явилось книгопечатание, которое было вполне единообразно вначале и с

течением времени сделалось разнообразным.

Между тем как письменный язык проходил первые ступени своего развития,

корень его, стенное украшение, дифференцировался в живопись и скульптуру.

Представляемые этими украшениями боги, цари, люди и животные были

первоначально очерчены врубленными линиями и раскрашены. Чаще всего эти

линии так глубоки и предмет, очерченный ими, настолько округлен и отделан в

главных чертах, что эти произведения образуют нечто среднее между резной

работой и барельефом. В других случаях мы видим улучшения необделанные

пространства между фигурами вырезаны напрочь, сами фигуры прилично

выкрашены, так что образуется раскрашенный барельеф.

Реставрированная ассирийская архитектура в Сиденгаме представляет этот

стиль искусства доведенным до еще большего совершенства изображенные лица и

предметы, хотя все еще варварски раскрашенные, вырезаны с большей точностью

и с большими подробностями, в крылатых львах и быках, поставленных на углах

ворот, можно заметить значительный шаг вперед к совершенной скульптурной

фигуре, которая, однако, все еще раскрашена и все еще составляет часть

здания. Но между тем как в Ассирии мы почти не видим попыток к произведению

статуи, в египетском искусстве мы можем проследить постепенное отделение

скульптурных фигур от стены. Обозрение коллекций Британского музея ясно

показывает это они дают в то же время случай заметить очевидные следы того,

как отдельные статуи берут свое начало из барельефов это видно не только из

того, что почти все они представляют такую связь членов с телом, какая

характеризует барельефы, но и из того, что задняя сторона статуи

представляет с головы до ног гладкий обрубок, заменивший для статуи прежнюю

стену. В Греции повторились те же главные стадии этого прогресса На фризах

греческих храмов мы видим раскрашенные барельефы, изображающие

жертвоприношения, сражения, процессии, игры - все с религиозным характером.

На фронтонах мы видим раскрашенные скульптурные изображения, более или менее

связанные с тимпаном и имеющие предметом своим триумфы богов или героев.

Даже дойдя до статуй, положительно отделенных от зданий, мы все еще находим

их раскрашенными, и только в последние периоды греческой цивилизации

совершилось окончательное дифференцирование скульптуры от живописи. В

христианском искусстве мы видим ясные следы параллельного зарождения. Все

древнейшие живописные и скульптурные изображения были религиозного характера

- представляли Христа, распятие, святую деву, святое семейство, апостолов,

святых. Они составляли нераздельные части церковной архитектуры и служили

одним из средств к возбуждению набожности, как до сих пор в католических

странах. Сверх того, древние скульптурные изображения Христа на кресте,

святой девы, святых были раскрашены, и достаточно припомнить раскрашенных

мадонн и такие же распятая, которые до сих пор в изобилии встречаются в

католических церквах и на больших дорогах, чтобы понять тот замечательный

факт, что живопись и скульптура продолжают состоять в тесной связи друг с

другом там, где продолжается и тесная связь их с их родоначальником. Даже

когда христианская скульптура была уже довольно ясно дифференцирована от

живописи, то и тогда характер ее оставался все еще религиозным и

правительственным; она употреблялась для гробниц в церквях и для статуй

королей; между тем как живопись, там, где она не была чисто духовной,

употреблялась для украшения дворцов, - но, кроме изображения королевских

особ, посвящалась все-таки исключительно освященным легендам. Только в очень

недавнее время живопись и скульптура стали чисто светскими искусствами.

Только в течение немногих последних столетий живопись разделилась на

историческую, пейзажную, морскую, архитектурную, жанровую, живопись

животных, так называемую nature morte (изображение неодушевленных предметов)

и т. д., а скульптура стала разнородной относительно реальных и идеальных

сюжетов, которыми она занимается.

Странно кажется, но тем не менее справедливо, что все формы письменного

языка, живописи и скульптуры имеют один общий корень в политико-религиозных

украшениях древних храмов и дворцов. Пейзаж, висящий на стене, экземпляр

Times'a, лежащий на столе, состоят между собой в отдаленном родстве, как ни

мало сходства имеют они теперь между собой. Медная ручка двери, только что

отворенной почтальоном, сродни не только политипажам Лондонской иллюстрации,

которую он принес, но и буквам любовной записки, сопровождающей ее.

Расписанное окно, молитвенник, на который падает из него свет, и ближайший

городской памятник - однокровны. Изображения на наших монетах, вывески над

лавками, герб на каретных дверцах и объявления, наклеенные внутри омнибусов,

вместе с куклами и обоями произошли по прямой линии от грубых

скульптурно-живописных изображений, в которых древние народы представляли

триумфы и обожание своих богов-государей. Кажется, нельзя привести другого

примера, который бы живее пояснял многообразие и разнородность произведений,

могущих с течением времени возникнуть путем последовательных

дифференцирований от одного общего корня. Прежде мы перейдем к другому

классу фактов, надо заметить, что развитие однородного в разнородное

проявляется не только в отделении живописи и скульптуры от архитектуры, в

отделении одной от другой и в большем разнообразии предметов, обнимаемых

каждой из этих отраслей, но является и далее в строении каждого отдельного

произведения. Новейшая картина или статуя по природе своей гораздо

разнороднее древней. Египетская скульптурная фреска представляет все фигуры

как будто на одном плане, т. е. на одинаковом расстоянии от глаза, и поэтому

менее разнородна, нежели картина, изображающая их как бы на разных

расстояниях от глаза. Она представляет все предметы освещенными одинаковой

степенью света и, таким образом, менее разнородна, нежели картина,

представляющая различные предметы и различные части этих предметов

освещенными разными степенями света. Она едва употребляет какие-либо другие

краски, кроме основных, и употребляет их в полной силе, и поэтому менее

разнородна, нежели картина, которая, вводя основные краски в очень небольшом

размере, употребляет бесконечное разнообразие промежуточных цветов, которые

все различаются между собою не только по составу и свойствам, но и по силе.

Сверх того, мы видим в этих древнейших произведениях большое однообразие

концепции. Они постоянно воспроизводят то же распределение фигур, те же

действия, положения, лица, костюмы. В Египте способы изображений были так

точно определены, что введение чего-нибудь нового считалось святотатством.

Ассирийские барельефы представляют такие же свойства Божества, цари,

прислужники, крылатые фигуры и животные, все порознь, представлены в

одинаковых положениях, держащими одинаковые орудия, занятыми одним и тем же

делом и с одинаковым выражением или с одинаковым отсутствием выражения лица.

Если представлена пальмовая роща, то все деревья одинаковы по вышине, все

имеют одинаковое число листьев и все стоят на одинаковом расстоянии одно от

другого. В изображении воды каждая волна имеет соответственную себе такую же

волну; и рыбы, почти всегда одного и того же вида, равномерно распределены

на поверхности воды. Бороды царей, богов и крылатых фигур везде одинаковы,

как и гривы львов и лошадей. Волосы всюду изображены в одинаковой форме

кудрей. Борода царя построена совершенно архитектурно из сложных рядов

однообразных волн, перемежающихся с рядом кудрей, проведенным к поперечной

линии, и все это распределено с полной правильностью, пучки волос на концах

бычачьих хвостов изображены везде точь-в-точь одинаково. Мы не будем следить

далее за тождественными фактами из первой эпохи христианского искусства, где

они также видны, хотя в слабейшей степени переход к разнородности будет

достаточно очевиден, если мы вспомним, что в картинах нашего времени

концепция разнообразна до бесконечности; положения, лица, выражения - все

разнообразно, второстепенные предметы различаются между собой в величине,

форме, положении и строении, даже в мельчайших подробностях есть большая или

меньшая разница. Если мы сравним египетскую статую, сидящую совершенно прямо

на обрубке, положа руки на колени, с вытянутыми и параллельными пальцами, с

глазами, смотрящими прямо вперед, статую, обе стороны которой совершенно

симметричны в каждой частности, - со статуей позднейшей греческой или

новейшей школы, не симметричной относительно положения головы, тела, членов,

расположения волос, одежды, принадлежностей и относительно окружающих ее

предметов, - то найдем переход от однородного к разнородному выраженным

весьма ясно.

В совместном происхождении и постепенном дифференцировании поэзии,

музыки и танцев мы находим другой ряд пояснений. Размер в речи, размер в

звуке и размер в движении были вначале частями одного и того же целого, и

только с течением времени части эти стали вещами отдельными. У различных,

доселе существующих, диких племен мы находим их все еще соединенными. Танцы

диких сопровождаются известным монотонным напевом, хлопаньем в ладони,

ударами в грубые инструменты, это - мерные движения, мерные слова и мерные

звуки. В древнейших памятниках исторических рас мы также находим эти три

формы ритмического действия соединенными в религиозных празднествах. Из

еврейских книг видно, что торжественная ода, сочиненная Моисеем на победу

над египтянами, пелась с аккомпанементом танцев и цимбал. Израильтяне

плясали и "при сооружении златого тельца. И так как обыкновенно полагают,

что это изображение божества было заимствовано из таинств Аниса, то,

вероятно, и пляски были подражанием египетским пляскам в подобных же

случаях". В Греции заметно подобное же отношение: основным типом было там,

как, вероятно, и везде, одновременное воспевание и мимическое представление

жизни и приключений героя или божества. Спартанские пляски сопровождались

гимнами и песнями; и вообще, у греков не было "празднеств или религиозных

собраний, которые не сопровождались бы песнями и плясками", так как и те и

другие были формами поклонения перед алтарями. Римляне тоже имели священные

пляски: из них известны салийские и луперкалианские. Даже в христианских

странах, как, например, в Лиможе, в сравнительно недавнее время народ плясал

в хоре в честь какого-то святого. Зарождающееся отделение этих некогда

соединенных искусств друг от друга и от религии стало рано заметно в Греции.

Уклонение от плясок полурелигиозных, полувоинственных, какова была,

например, корибантийская, произвело, вероятно, пляску собственно военную,

виды которой были различны. Между тем музыка и поэзия, хотя все еще

соединенные, понемногу приобретали себе существование, независимое от

танцев. Первоначальные греческие поэмы религиозного содержания не читались,

а пелись; и хотя вначале песнь поэта сопровождалась танцами хора,

впоследствии она стала независимой. Еще позднее, когда поэма

дифференцировалась в эпическую и лирическую, когда вошло в обыкновение

лирическую поэму петь, а эпическую декламировать, тогда родилась поэзия. Так

как в этот же самый период музыкальные инструменты размножились, то можно

полагать, что и музыка получила существование, отдельное от слов. И поэзия и

музыка стали тогда усваивать себе другие формы, кроме религиозной. Можно

привести факты подобного же значения из истории позднейших времен и народов;

как, например, обыкновение наших древних менестрелей, которые пели под звуки

арфы героические рассказы в стихах, переложенные ими на музыку собственной

композиции, соединяя таким образом ныне раздельные роли поэта, композитора,

певца и музыканта. Но общее происхождение и постепенное дифференцирование

танцев, поэзии и музыки достаточно очевидно и без дальнейших пояснений.

Переход от однородного к разнородному проявляется не только в отделении

этих искусств одного от другого и от религии, но также и в умножившихся

дифференцированиях, через которые каждое из них впоследствии проходит. Чтобы

не останавливаться на бесчисленных родах танцев, которые с течением времени

вошли в употребление, и чтобы не распространяться в подробном описании

прогресса поэзии, заметного в умножении разных форм размера, рифмы и общего

строения, - ограничимся рассмотрением музыки, как типа всей группы. Как это

можно заключить из обыкновений, доселе существующих у диких народов, первые

музыкальные инструменты были, без сомнения, ударные - палки, выдолбленные

тыквы, тамтамы - и употреблялись только для обозначения темпа в танцах; в

этом постоянном повторении одного и того же звука музыка является нам в

самой однородной ее форме. Египтяне имели лиру с тремя струнами. Древнейшая

греческая лира была четырехструнная - тетрахорд. В течение нескольких

столетий были употребляемы семи- и восьмиструнные лиры. По истечении тысячи

лет они достигли "большой системы" в две октавы. Среди всех этих изменений

возникла, конечно, и большая разнородность мелодий. Одновременно с этим

вошли в употребление различные лады - дорический, ионический, фригийский,

эолийский и лидийский, соответствующие нашим тонам, число их, наконец, дошло

до пятнадцати. До сих пор, однако, в размере музыки было еще мало

разнородности. Так как в течение этого периода инструментальная музыка

служила только аккомпанементом вокальной, а вокальная была совершенно

подчинена словам, так как певец был в то же время и поэт, поющий свои

собственные сочинения и согласовавший длину своих нот со стопами своих

стихов, - то из этого неизбежно должно было произойти утомительное

однообразие в размере, которое, как говорит д-р Борни, "нельзя было прикрыть

никакими средствами мелодии". За недостатком сложного ритма, достигаемого

нашими равными тактами и неравными нотами, единственный возможный ритм

зависел от количества слогов и, следовательно, необходимо был сравнительно

однообразен. Далее, можно заметить, что напев, возникавший таким образом,

будучи чем-то вроде речитатива, значительно менее дифференцировался от

обыкновенной речи, нежели наше новейшее пение. Несмотря на это, благодаря

большему числу употребляемых нот, разнообразию ладов, случайным изменениям в

темпе, зависящим от изменений в размере стиха, и умножению музыкальных

инструментов, музыка достигла к концу греческой цивилизации значительной

разнородности, конечно не по сравнению с нашей музыкой, но по сравнению с

предшествовавшей. Но все-таки кроме мелодии не существовало ничего иного:

гармония была неизвестна Только когда христианская церковная музыка достигла

некоторого развития, появилась и разноголосая музыка, возникшая путем весьма

незаметного дифференцирования. Как ни трудно понять a priori, каким образом

мог произойти переход от мелодии к гармонии без внезапного скачка, тем не

менее несомненно, что так было дело. Обстоятельство, подготовившее путь для

этого, состояло в употреблении двух хоров, певших попеременно одну и ту же

арию. Впоследствии возник обычай - первоначально порожденный, вероятно,

ошибкой, - чтобы второй хор начинал прежде, нежели кончит первый, образуя

таким образом фугу. При простых напевах, бывших тогда в употреблении, нет

ничего невероятного, что фуга эта была отчасти гармонична; и достаточно было

только отчасти гармонической фуги, чтобы удовлетворить слушателей той эпохи,

как мы это видим по дошедшим до нас образцам тогдашней музыки. Как только

явилась новая идея, сочинение арий, допускавших фугальную гармонию, стало

естественно возрастать, как до известной степени оно должно было возрастать

и из очередного хорового пения. От фуги же к концертной музыке в две, три,

четыре и более партий переход был легок. Не указывая подробно на

увеличившиеся усложнения, зависевшие от введения нот различной длины, от

умножения тонов, от употребления акцидентов, от разнообразия темпа и т. д.,

надо только сопоставить музыку, как она есть, и музыку, как она была, чтобы

увидеть, как громадно усиление разнородности. Мы увидим это, если, взглянув

на музыку в ее целом, переберем различные ее роды и виды, - если мы обратим

внимание на разделение ее на вокальную, инструментальную и смешанную; на

подразделение ее на музыку для разных голосов и разных инструментов; если мы

рассмотрим различные формы духовной музыки, начиная от простого гимна,

гласа, канона, мотета, двухорного напева и т. д. до оратории, и еще более

многочисленные формы светской музыки, от баллады до серенады и от

инструментального соло до симфонии. Эта же самая истина видна и при

сравнении какого-нибудь образца первобытной музыки с образцом новейшей, хотя

бы с обыкновенной песнью для фортепиано; мы найдем ее сравнительно в высшей

степени разнородной не только по разнообразию регистров и длины нот, по

числу различных нот, звучащих в одну и ту же минуту в сопровождении голоса,

и по различным степеням силы, с которой они издаются инструментом или

голосом, но и по перемене тонов, перемене темпа, перемене интонации голоса и

многим другим изменениям выражения. Итак, между старинным, монотонным

плясовым пением и большой оперой наших дней, с ее бесконечными оркестровыми

усложнениями и вокальными комбинациями, контраст в разнородности дошел до

таких пределов, что кажется едва вероятным, чтобы первое могло быть предком

второй.

В случае надобности можно было бы привести многие дальнейшие пояснения.

Обращаясь к тому раннему времени, когда деяния бога-государя повествовались

картинными письменами на стенах храмов и дворцов, образуя таким образом

грубый вид литературы, мы можем проследить ход литературы через фазисы, в

которых, как в еврейских писаниях, она соединяет в одном и том же

произведении богословие, космогонию, историю, биографию, гражданский закон,

этику, поэзию - до настоящего ее разнородного развития, в котором деление и

подразделение ее так многочисленны и так разнообразны, что полная

классификация их почти невозможна. Мы можем также проследить развитие науки,

начиная с той эпохи, когда она не была еще дифференцирована от искусства и,

соединенная с ним, составляла слугу религии. Перейдя к эпохе, в которую

науки были так немногочисленны и элементарны, что все вместе обрабатывались

одними и теми же философами, мы дошли бы наконец до той эпохи, в которую

роды и виды наук так многочисленны, что немногие в состоянии перечесть их и

никто не может овладеть в совершенстве хотя бы одним из родов. Мы можем,

наконец, точно так же рассмотреть архитектуру, драму, историю одежды. Но

читатель, без сомнения, утомился всеми этими пояснениями; и обещание, данное

в начале, выполнено. Мы полагаем, что бесспорно доказали, что то, что фон

Бэр определил как закон органического развития, есть закон всякого развития.

Переход от простого к сложному, путем процесса последовательных

дифференцирований, одинаково виден в самых ранних изменениях Вселенной, до

которых мы можем дойти путем умозаключений, и в тех, определить которые мы

можем путем индукции, этот переход пилен в геологическом и климатическом

развитии Земли и в развитии каждого отдельного организма на ее поверхности,

он виден в развитии человечества, будет ли оно рассматриваться в

цивилизованном индивиде или в массе различных рас; он виден в развитии

общества, по отношению к его политической, религиозной или экономической

организации; он виден, наконец, в развитии всех бесчисленных конкретных или

абстрактных произведений человеческой деятельности, которые составляют

обстановку обыденной нашей жизни. Сущность всего прогресса - начиная с

отдаленнейших времен прошлого, которых наука имеет хоть какую-нибудь

возможность достигнуть, и до вчерашней летучей новости - заключается в

превращении однородного в разнородное.

Теперь, из этого единообразия в порядке действий, не можем ли мы

заключить о какой-либо основной необходимости, порождающей его? Не можем ли

мы разумно искать какого-либо вездесущего принципа, определяющего этот

вездесущий процесс вещей? Всеобщность закона не предполагает ли и всеобщую

причину!

Возможность проникнуть в эту причину, рассматриваемую как нумен (вещь

сама в себе), невозможно допустить. Это значило бы разрешить ту конечную

тайну, которая всегда будет переходить за пределы человеческого разума. Но

мы все-таки имеем возможность перевести закон всякого прогресса, как он

установлен выше, из состояния эмпирического обобщения к состоянию

рационального обобщения. Точно так, как оказалось возможным объяснить законы

Кеплера, как необходимое следствие закона тяготения, точно так можно

истолковать и закон прогресса, в его многообразных проявлениях, как

необходимое следствие какого-нибудь столь же всеобщего начала. Как тяготение

могло быть поставлено причиной каждой из групп явлений, формулированных

Кеплером, точно так и какое-нибудь столь же простое свойство вещей может

быть поставлено причиной каждой из групп явлений, формулированных на

предыдущих страницах. Мы можем связать все эти разнообразные и сложные

развития однородного в разнородное с известными простыми фактами

непосредственного опыта, которые, в силу бесконечного повторения, мы считаем

необходимыми.

Допустив вероятность существования общей причины и возможность ее

формулирования, полезно будет, прежде чем идти далее, рассмотреть, каковы

могут быть общие характеристические черты этой причины и где именно следует

искать ее. Можно, наверное, предсказать, что она имеет высокую степень

общности, что она обща стольким бесконечно разнообразным явлениям. Мы не

должны ожидать в ней прямого разрешения той или другой формы прогресса ибо

она равно относится и к таким формам прогресса, которые имеют мало внешнего

сходства с какими-либо другими, ее связь с разнообразными разрядами фактов

подразумевает и отчуждение ее от какого-либо отдельного разряда фактов.

Составляя сущность того, что обусловливает прогресс всякого рода

астрономический, геологический, органический, этнологический, социальный,

экономический, художественный и т. д. , - причина эта должна быть в связи с

каким-нибудь основным свойством, общим всем им, и должна выражаться в

терминах этого основного свойства. Одно явное свойство, в котором сходятся

все роды прогресса, состоит в том, что все они суть роды изменений, и,

следовательно, в некоторых характеристических чертах изменений вообще может

быть найдено желанное решение. Мы можем a priori предположить, что

объяснение этого всеобщего превращения однородного в разнородное лежит в

каком-нибудь законе изменений.

Предположив это, разом мы переходим к установлению следующего закона.

Каждая действующая сила производит более одного изменения - каждая причина

производит более одного действия.

Для того чтобы закон этот был правильно понят, должно представить

несколько примеров. При ударе одного тела о другое то, что мы обыкновенно

называем действием, состоит в изменении положения или движения одного или

обоих тел. Но один момент размышления укажет нам, как необдуман и неполон

подобный взгляд на вещи. Кроме видимого механического результата, произведен

еще звук или, выражаясь точнее, колебание в одном или обоих телах и в

окружающем их воздухе при известных обстоятельствах мы и это называем

действием. Сверх того, в воздухе произошло не только колебание, но

образовалось и несколько течений, причиненных прохождением тел. Далее,

происходит перемещение частиц тела, соседних с точкой их столкновения, -

перемещение, доходящее иногда до заметного увеличения плотности тела. Еще

далее, увеличение плотности тела сопровождается отделением теплоты. В иных

случаях результатом бывает искра, т. е. свет от воспламенения отбитой части,

а иногда воспламенение это сопряжено с химическими сочетаниями. Итак,

первоначальная, механическая, сила, затраченная при ударе, производит, по

крайней мере, пять, а часто и более различных родов изменений. Возьмем еще

пример - горение свечи. Первоначально является химическое изменение,

зависящее от повышения температуры. Процесс соединения, однажды возбужденный

посторонней теплотой, порождает беспрестанное образование углекислоты, воды

и т. д., что само по себе составляет явление более сложное, нежели

посторонняя теплота, первоначально породившая его. Но рядом с этим процессом

соединения является теплота, свет, порождается восходящая струя

разгоряченных газов, в окружающем воздухе образуются различные течения.

Сверх того, разложение одной силы на несколько сил еще не кончается здесь

каждое отдельное произведенное изменение становится, в свою очередь,

родоначальником дальнейших изменений. Отделенная углекислота понемногу

соединится с каким-либо основанием или, под влиянием солнца, выделит углерод

свой листьям какого-нибудь растения. Вода изменит гигрометрическое состояние

окружающего воздуха, или если течение горячих газов, содержащих эту воду,

придет в соприкосновение с холодным телом, то вода сгустится, изменяя

температуру поверхности, покрываемой ею. Отделившаяся теплота растапливает

сало свечи и расширяет все, что согревает. Свет, падая на различные

вещества, вызывает в них реакции, изменяющие его, таким образом порождаются

различные цвета, и все это происходит одновременно с теми второстепенными

действиями, которые можно проследить в постоянно умножающихся разветвлениях,

пока они не станут слишком мелочными для оценки. То же самое повторяется со

всеми изменениями. Нельзя указать ни одного случая, где действующая сила не

развила бы различных родов сил и где каждая из новых не развила бы, в свою

очередь, новые группы сил. Вообще действие всегда бывает сложнее причины.

Читатель, без сомнения, уже предвидит дальнейший ход нашей

аргументации. Это умножение результатов, проявляющееся в каждом из

переживаемых нами событий, шло подобным порядком с самою начала и равно

истинно как по отношению к величайшим, так и по отношению к самым

незначительным явлениям Вселенной. Неизбежное заключение из закона, что

всякая действующая сила производит более одного изменения, есть то, что во

все времена происходило постоянно возраставшее усложнение вещей. Отправляясь

от конечного факта, что всякая причина производит более одного действия, мы

легко увидим, что сквозь все творение непременно шло и теперь идет

непрерывное превращение однородного в разнородное. Но проследим эту истину

подробнее.

Начнем опять с развития Солнечной системы из туманной массы, принимая

его по-прежнему за гипотезу, хотя в высшей степени вероятную. Путем

взаимного притяжения атомов рассеянной массы, форма которой была

несимметрична, возникло, согласно гипотезе , не только сгущение, но и

вращение. По мере прогрессивно увеличивавшегося сгущения и быстроты вращения

приближение атомов необходимо порождало прогрессивно возвышающуюся

температуру. По мере повышения температуры начинает развиваться свет, и,

наконец, образуется вращающаяся сфера жидкого вещества, испускающего сильную

теплоту и свет: это Солнце. Есть основательные причины предполагать, что

вследствие тангенциальной быстроты и зависящей от нее центробежной силы,

приобретенной внешними частями сгущающейся туманной массы, должно было

произойти периодическое отделение вращающихся колец и что при разрывах этих

колец возникают массы, повторяющие в процессе своего сгущения действия

первоначальных масс, образуя таким образом планеты и их спутников; вывод

этот имеет сильную поддержку в доселе существующих кольцах Сатурна. Если

впоследствии подобное происхождение планет будет удовлетворительно доказано,

то оно послужит поразительным пояснением тех в высшей степени разнородных

действий, которые произведены первоначально однородной причиной, но для

нашей настоящей цели достаточно будет указать на тот факт, что путем

взаимного притяжения частиц неправильной туманной массы в результате

получается сгущение, вращение, теплота и свет. Заключение, вытекающее из

гипотезы туманной массы, есть то, что Земля вначале должна была находиться в

раскаленном состоянии; и верна ли или нет гипотеза туманной массы, во всяком

случае, эта первоначальная раскаленность Земли теперь доказана индуктивным

путем или если не доказана, то, по крайней мере, доведена до такой высокой

степени вероятности, что составляет общепринятое геологическое учение.

Взглянем прежде всего на астрономические свойства этого некогда

расплавленного шара. Результатами его вращения являются сплющенная у полюсов

форма его, очередная смена дня и ночи и (под влиянием Луны и в меньшей

степени Солнца) приливы и отливы водные и атмосферические. Наклонение его

оси производит одновременные и последовательные различия, происходящие на

его поверхности, соответственно временам года. Таким образом, размножение

действий очевидно. Мы уже упомянули о различных дифференцированиях,

зависящих от постепенного охлаждения Земли, каковы образование коры,

отвердение газообразных элементов, осаждение воды и т. д., здесь мы опять

обращаемся к ним собственно, для того, чтобы указать на одновременные

действия одной причины - уменьшения теплоты. Обратим, однако, теперь

внимание наше на умножившиеся изменения, возникшие впоследствии от

продолжительности действия одной этой причины. Охлаждение Земли влечет за

собой ее сжатие. Отсюда происходит то, что первоначально образовавшаяся кора

немедленно становится слишком обширной для суживающегося ядра и, по

невозможности поддерживать самое себя, неизбежно подражает ядру. Но

сфероидальная оболочка не может без разрыва достигнуть соприкосновения с

находящимися внутри нее меньшим сфероидальным телом - она должна сморщиться,

подобно тому как морщится кожа яблока, когда содержимое его уменьшается

путем испарения. По мере того как охлаждение увеличивается, кора становится

толще, морщины, производимые этим сжатием, должны увеличиваться, возрастая,

наконец, до холмов и гор, и последние горные системы, образовавшиеся таким

образом, должны быть не только выше, как мы это и видим, но и длиннее, как

мы тоже и это видим. Таким образом, оставляя в стороне другие изменяющие

силы, мы видим, как велика разнородность поверхности, возникшая от одной

причины - потери теплоты, разнородность, аналогии которой телескоп

показывает нам на поверхности Марса и которая открывается в несколько иной

форме на Луне, где деятельность воды и воздуха не имела места. Но мы должны

еще обратить внимание на другой род разнородности на земной поверхности,

зависящий от подобной же и одновременной причины. Пока земная кора была еще

тонка, не только возвышения, произведенные ее сжатием, должны были быть

незначительны, но и углубления между этими возвышениями должны были с

большей ровностью лежать на находившемся под ними жидком сфероиде; и вода в

тех арктических и антарктических странах, где она впервые сгустилась, должна

была распределяться ровно. Но как скоро кора стала толще и приобрела

соответственную крепость, линии разрывов, производившихся в ней от времени

до времени, должны были встречаться на большем расстоянии друг от друга;

промежуточные пространства с меньшим однообразием следовали за сжимающимся

ядром; и результатом этого было образование больших площадей суши и воды.

Если кто-нибудь, завернув апельсин в тонкую мокрую бумагу и заметив не

только то, как незначительные морщинки, но и то, как ровно промежуточные

пространства прилегают к поверхности апельсина, - завернет его потом в

толстую патронную бумагу и обратит внимание как на большую степень

возвышений, так и на гораздо значительнейшие пространства, на которых бумага

не касается апельсина, тот объяснит себе факт, что по мере утолщения твердой

оболочки земли плоскости возвышений и низменностей должны были увеличиться.

Вместо островов, более или менее однородно рассеянных по всеобъемлющему

морю, постепенно возникло разнородное распределение материка и океана в

таком виде, какой представляется нам теперь. Еще далее это двоякое изменение

в пространстве и возвышении суши повело за собой новый род разнородности -

разнородность береговых линий. Ровная поверхность, поднявшаяся над океаном,

должна была иметь простые, правильные морские берега; но поверхность,

усложненная плоскими возвышенностями и пересеченная цепями гор, должна была,

поднявшись из океана, иметь чрезвычайно неправильный вид как в главных

чертах своих, так и в подробностях. Таково бесконечное накопление

геологических и географических результатов, медленно произведенных одной и

той же причиной - сжатием Земли.

Переходя от деятельности, которую геологи называют вулканической, к

деятельности нептунической и атмосферической, мы видим ту же постоянно

возрастающую сложность действий. Разрушающие действия воздуха и воды с

самого начала стали изменять все открытые поверхности, производя повсюду

различные перемены. Окисления, жар, ветер, мороз, дождь, ледники, реки,

приливы и отливы, волны беспрерывно производили дезинтеграции {Слово

интеграция принимается Спенсером как общий термин для различных процессов, в

которых преобладает происхождение единого из раздельного. Дезинтеграция же

принимается как такой же общий термин для различных процессов, в которых

преобладает происхождение раздельного из единого. Сущность процессов

дезинтеграции и дифференцирования одинакова, но первый из них обнимает

всякого роди переходы от единого к множественному бытию, между тем как

второй представляет частный случай дезинтеграции: распадение однородного

целого на новые единицы, имеющие некоторые особые свойства. Познакомившись

ближе с сочинениями Спенсера, читатель убедится, что автору, по самой

сущности его воззрений, невозможно было не принять некоторых общих терминов

для известных процессов в вещах. Различные частные значения этих терминов

нельзя передать в подстрочном примечании. Значения эти будут все более и

более уясняться с каждой страницей контекста. В Классификации наук есть

несколько мест, которые могут содействовать такому уяснению. (Прим. пер.)},

изменявшиеся в родах и размерах сообразно с местными обстоятельствами.

Действуя на гранитную массу, деятели эти редко получают особенно заметное

влияние там причинят отслойку поверхности, а затем груды обломков и валунов;

в другом месте, разложив полевой шпат, уносят белую глину вместе с кварцем и

слюдой и осаждают их в отдельные русла, речные и морские. Там, где открытая

плоскость состоит из нескольких несходных между собой формаций, осадочных

или огненных, обнажение производит изменения относительно более разнородные.

Различные формации, дезинтегрируясь в различной степени, усложняют

неправильность поверхности. Так как равнины, орошаемые различными реками,

различны в своем составе, то реки эти уносят в море различную смесь

ингредиентов, и таким образом образуются несколько новых слоев различного

состава. Здесь мы видим весьма простое пояснение истины, которую нам сейчас

придется проследить в более сложных случаях, а именно: что соразмерно

разнородности предмета или предметов, подвергающихся действию какой-либо

силы, увеличивается и разнородность результатов, порождаемых ею. Материк

сложного строения, представляющий многие, неправильно распределенные слои,

поднятый на различные уровни, наклоненный под различными углами, должен, под

влиянием одних и тех же обнажающих деятелей, породить бесконечно

разнообразные результаты - каждая местность будет изменена различным

образом, каждая река должна унести различный род осадков; каждый осадок

должен быть различно распределен разветвляющимися течениями, приливами и

пр., омывающими изогнутые берега; и это размножение результатов должно быть

наиболее значительно там, где усложнение поверхности наиболее значительно.

Здесь мы могли бы показать, как общая истина, что каждая действующая

сила производит более одного изменения, подтверждается примерами в высшей

степени сложных морских приливов и отливов, океанских течений, ветров,

распределения дождя, распределения теплоты и т. д. Но, не останавливаясь на

них, рассмотрим, для полнейшего разъяснения этой истины в отношении к

неорганическому миру, каковы были бы последствия какого-нибудь обширного

космического переворота, положим, хоть затопления Центральной Америки.

Непосредственные результаты разрушения были бы сами по себе достаточно

сложны. Кроме бесчисленных расчленений слоев, извержений огненных веществ,

кроме распространения землетрясений и колебаний на тысячи миль кругом, кроме

громких взрывов и выхода газов, - два океана, Атлантический и Тихий,

ринулись бы наполнить пустое пространство, последовало бы столкновение

громадных волн, которые прошли бы через оба эти океана, производя мириады

изменений вдоль их берегов; соответственные атмосферические волны

усложнились бы воздушными течениями, окружающими всякую вулканическую струю,

и электрическими разряжениями, сопровождающими подобные перевороты. Но эти

временные действия были бы незначительны сравнительно с постоянными. Сложные

течения Атлантического и Тихого океанов изменились бы в направлении и

размере. Распределение теплоты, обусловленное этими морскими течениями,

стало бы иным, нежели теперь. Положения изотермических линий изменились бы

не только на соседних континентах, но и по всей Европе. Приливы и отливы

приняли бы другое направление, нежели теперь. Произошло бы большее или

меньшее изменение в периодах, силе, направлении и свойствах ветров. Дождь

едва ли шел бы тогда в тех же местах и в таком же количестве, как теперь.

Словом, со всех сторон, на тысячу миль кругом, метеорологические условия

были бы более или менее возмущены. Таким образом, оставляя без внимания

бесконечность изменений, произведенных этими переменами климата на флору и

фауну, как земную, так и морскую, читатель увидит огромную разнородность

результатов, порожденную одной и той же силой, когда сила эта

распространяется на поверхность, предварительно уже усложненную, - и легко

выведет заключение, что усложнение это с самого начала постоянно

увеличивалось.

Прежде чем покажем, что органический прогресс также зависит от того

всеобщего закона - что каждая сила производит более одного изменения, - мы

должны обратить внимание на проявление этого закона еще в другом виде

неорганического прогресса, именно в химическом. Общие причины, породившие

разнородность земли в физическом отношении, одновременно породили и ее

химическую разнородность. Есть различные основания для предположения, что

при крайне высокой степени жара элементы не могут соединяться. Даже при

наибольшей степени искусственного жара некоторые весьма сильные химические

сродства уничтожаются, как, например, сродство кислорода и водорода;

большинство же химических соединений разлагается при гораздо низшей

температуре. Но, не настаивая на весьма вероятном предположении, что, когда

Земля была в своем первоначальном состоянии раскаленности, химических

соединений вовсе не существовало, - для нашей цели достаточно будет указать

тот несомненный факт, что соединения, могущие существовать при высших

температурах и которые, следовательно, должны были быть первыми из

образовавшихся при охлаждении Земли, суть простейшие по своему составу.

Закиси, включая в этот разряд щелочи, земли и т. п., представляют в целом

самые постоянные из известных нам сложных тел. большинство их противится

разложению при высшей степени жара, какую мы можем произвести. Тела эти

представляют соединения простейшего рода: они только на одну степень менее

однородны, чем сами элементы. Более разнородные, менее постоянные и,

следовательно, более новые в истории Земли суть окиси, перекиси, кислоты и

т. д., в которых два, три, четыре или более атомов кислорода соединены с

одним атомом металла или другого элемента. Большую степень разнородности

имеют гидраты, в которых окись водорода (вода), соединенная с окисью

какого-либо другого элемента, образует вещество, атомы которого, каждый

порознь, заключают в себе, по крайней мере, четыре основных атома трех

различных родов. Еще более разнородны и еще менее постоянны соли,

представляющие нам сложные атомы каждый из пяти, шести, семи, восьми,

десяти, двенадцати и более атомов трех, если не более, родов. Далее есть

гидраты солей еще большей разнородности, подверженные отчасти разложению при

гораздо низшей температуре. За ними следуют еще более сложные кислые и

двойные соли, коих постоянство еще меньше, и т. д. Не входя, по недостатку

места, в подробные обозначения, мы полагаем, что никакой химик не станет

отрицать того, что общий закон этих неорганических соединений есть тот, что

при равенстве других условий постоянство соединений уменьшается по мере

возрастания их сложности. Потом, когда мы переходим к соединениям

органической химии, мы находим, что этот общий закон имеет еще дальнейшие

приложения: мы видим гораздо большее усложнение и гораздо меньшее

постоянство. Один атом альбумина, например, состоит из 482 основных атомов

пяти различных родов. Фибрин, еще более сложный по составу, содержит в

каждом атоме 298 атомов углерода, 49 - азота, 2 - серы, 228 - водорода и 92

атома кислорода, итого 669 атомов или, выражаясь вернее, паев. И эти два

вещества так непостоянны, что разлагаются при самых обыкновенных

температурах, как, например, при температуре, потребной для обжаривания

куска мяса. Таким образом, очевидно, что настоящая химическая разнородность

земной поверхности возникала постепенно, по мере того как позволяло

уменьшение теплоты, и что она проявилась в трех формах: 1) в увеличении

числа химических соединений; 2) в увеличении числа различных элементов,

содержащихся в новейших из этих соединений, и 3) в высших и более

разнообразных усложнениях, в которые соединяются эти более многочисленные

элементы.

Сказать, что это увеличение химической разнородности зависит только от

одной причины - от понижения температуры Земли, значило бы преувеличить

дело: ясно, что здесь сопричастны были нептунический и атмосферический

деятели и, наконец, самое сродство элементов. Действовавшая причина

постоянно была сложной: охлаждение Земли было только самой общей из всех

действовавших причин или из всей совокупности условий. Здесь можно заметить,

что в различных разрядах рассмотренных выше фактов (за исключением, может

быть, первого) и еще более в тех, которые нам сейчас придется рассматривать,

причины везде более или менее сложны; несложных причин мы почти вовсе не

знаем. Едва ли можно, с логической точностью, приписать какое-либо изменение

исключительно одному деятелю, оставляя в стороне постоянные или временные

условия, при которых деятель этот только и может произвести известную

перемену. Но так как это не имеет существенного влияния на нашу

аргументацию, то мы предпочитаем для простоты употреблять везде популярный

способ выражения. Может быть, нам заметят далее, что указывать на утрату

теплоты, как на причину каких-либо изменений, значит, приписывать эти

перемены не силе, а отсутствию силы? Это будет справедливо. В строгом смысле

эти изменения должны быть приписываемы тем силам, которые приходят в

действие при удалении враждебной силы. Но хотя и есть неточность в

выражении, что замерзание воды зависит от утраты ее теплоты, все же из этого

не возникает никакого практического заблуждения; точно так же не исказит

подобная небрежность выражения и наших положений относительно усложнения

действий. В сущности, возражение это заставляет только обратить внимание на

тот факт, что не только действие какой-либо силы производит более одного

изменения, но и удаление какой-либо силы производит более одного изменения.

Возвращаясь к нити нашего изложения, мы должны теперь проследить, в

органическом прогрессе, то же самое вездесущее начало. Но здесь, где

развитие однородного в разнородное было впервые замечено, труднее показать,

как несколько изменений производятся одной и той же причиной. Развитие

семени в растение или яйца в животное так постепенно, между тем как силы,

определяющие его, так смешаны и вместе с тем так незаметны, что трудно

открыть умножение последствий, столь очевидное в других случаях. Тем не

менее, руководимые косвенными свидетельствами, мы можем почти безопасно

дойти до заключения, что и здесь закон этот применим. Заметим прежде всего,

как многочисленны действия, производимые каким-либо резким изменением на

вполне зрелый организм, например на человеческое существо. Какой-нибудь

тревожный звук или зрелище кроме впечатлений на органы чувств и нервов

способны произвести содрогание, крик, искривление лица, дрожь вследствие

общего расслабления мускулов, внезапный пот, прилив крови в мозг, за которым

последует, может быть, остановка деятельности сердца и обморок. То же

происходит в болезнях. Ничтожное количество оспенной материи, введенное в

организм, может в серьезном случае произвести в первый период: озноб, жар

кожи, ускоренный пульс, обложение языка, потерю аппетита, жажду,

эпигастрическую тяжесть, рвоту, головную боль, боль в спине и членах,

ослабление мускулов, судороги, бред и т. д.; во втором периоде могут

явиться: накожная сыпь, зуд, звон в ушах, боль в горле, горловая опухоль,

слюнотечение, кашель, охриплость, одышка и т. д., и в третьем периоде -

воспалительные отеки, воспаление легких, грудной плевры, понос, воспаление

мозга, глаз, рожа и т. д. Каждый из перечисленных симптомов сам по себе

более или менее сложен. Лекарства, известного рода пища, улучшение воздуха

можно точно так же привести в пример причин, производящих многообразные

результаты. Затем, чтобы понять, как и здесь развитие однородного в

разнородное порождается несколькими действиями одной причины, надо только

иметь в виду, что эти многочисленные изменения, произведенные одной и той же

силой на зрелый организм, идут параллельно и в зарождающемся организме.

Внешняя теплота и другие деятели, обусловливающие первые усложнения

зародыша, действием своим на них вызывают дальнейшие усложнения; действуя на

последние, они порождают дальнейшие и многочисленнейшие, и так идет дело

беспрерывно; каждый орган, развиваясь, действием своим и противодействием на

остальные усложнения способствует зарождению новых усложнений. Первые

пульсации сердца зародыша должны одновременно расширить все части. Развитие

каждой ткани, отделяя от крови свойственные ей пропорции элементов, должно

изменить состав крови и таким образом изменить питание всех остальных

тканей. Деятельность сердца, влекущая за собой некоторую трату материалов,

необходимо примешивает к крови продукты этого процесса, которые должны иметь

влияние на остальную систему и которые, по мнению некоторых, обусловливают

даже образование отделительных органов. Нервные связи, установившиеся во

внутренностях, должны еще более умножить свои взаимные влияния, и так далее.

Основательность этого взгляда получает еще большую вероятность, если мы

примем в соображение факт, что один и тот же зародыш может развиться в

различные формы, смотря по обстоятельствам. Так, например, в самом раннем

периоде зародыш не имеет пола и становится мужским или женским по

определению перевеса действующих сил. Далее, положительно достоверно, что из

личинки рабочей пчелы выйдет пчелиная матка, если вовремя переменить пищу ее

на ту, которой питаются личинки маток. Все эти примеры предполагают, что

каждый шаг в зародышных усложнениях происходит от действия случайных сил на

прежде уже существовавшие усложнения. Действительно, мы имеем основание a

priori полагать, что развитие происходит именно таким образом. Теперь

известно уже, что ни один зародыш, животный или растительный, не содержит в

себе ни малейшего начала, следа или обозначения будущего организма;

микроскоп показал, что первый процесс, возникающий в каждом оплодотворенном

зародыше, есть процесс повторенных одновременных дроблений, кончающийся

образованием массы клеточек, из которых ни одна не проявляет какого-либо

специального характера; поэтому нет, кажется, иного исхода, как

предположить, что частная организация, существующая в данную минуту в

развивающемся зародыше, переводится влиянием внешних деятелей в следующий

фазис организации, этот - в дальнейший, пока сквозь постоянно возрастающие

усложнения не выработается окончательная форма. Во всяком случае, мы не

можем действительно объяснить происхождение какого-либо растения или

животного. Мы все еще находимся во мраке по отношению к тем таинственным

свойствам, в СИЛУ которых зародыш, подчиненный известным влияниям,

подвергается специальным изменениям, открывающим ряд превращений. Вся наша

цель состоит в том, чтобы показать, что при данном зародыше, обладающем

этими таинственными свойствами, развитие из него организма зависит, по всей

вероятности, оттого умножения действий, которое, как мы видели, составляет

причину прогресса вообще, насколько мы доселе проследили это.

Когда, оставляя в стороне развитие отдельных растений и животных, мы

переходим к развитию земной флоры и фауны, ход нашей аргументации снова

делается ясным и простым. Хотя, как мы сказали в первой части этой статьи,

отрывочные факты, собранные палеонтологией, не дают нам достаточного

основания для того, чтобы сказать, что в течение геологического времени

развились все более разнородные организмы и более разнородные группы

организмов, но мы все-таки найдем, что стремление к этим результатам всегда

должно было существовать. Мы найдем, что произведение нескольких действий

одной причиной, которое, как мы уже показали, постоянно увеличивало

физическую разнородность Земли, вело за собой и умножающуюся разнородность

ее флоры и фауны как в отдельных особях, так и в целом. Это можно пояснить

примером. Положим, что вследствие ряда поднятий, случающихся, как это ныне

известно, через долгие промежутки времени, Ост-Индский архипелаг шаг за

шагом обратился бы в материк и что вдоль оси его возвышения образовалась бы

горная цепь. Вследствие первого из этих поднятий растения и животные,

населяющие Борнео, Суматру, Новую Гвинею и остальные острова, подверглись бы

ряду слегка измененных условий. Климат вообще изменился бы в отношении

температуры, влажности и периодических своих изменений, местные же различия

были бы значительнее. Эти изменения коснулись бы, может быть, всей флоры и

фауны страны. Изменение уровня произвело бы дальнейшие изменения, которые

различно проявлялись бы в различных видах и в различных членах одного и того

же вида, сообразно удалению их от оси возвышения. Растения, свойственные

только морским берегам, вероятно, исчезли бы. Другие, жившие только в

болотах при известной степени влажности, если б и пережили переворот, то,

вероятно, подверглись бы резким внешним изменениям. Между тем еще более

значительные перемены произошли бы в растениях, постепенно

распространяющихся по суше, вновь поднятой над морем. Животные, как и

насекомые, живущие на этих измененных растениях, сами в некоторой степени

изменились бы вследствие перемены пищи и перемены климата; и эти изменения

были бы резче там, где вследствие вырождения или исчезновения одного рода

растений пищей служил бы другой близкий род. В течение многих поколений,

возникших до следующего поднятия, значительные или незначительные изменения,

произведенные таким образом в каждом виде, получили бы уже известную

стройность, явилось бы более или менее полное применение к новым условиям.

Следующее поднятие прибавило бы дальнейшие органические перемены, ведущие за

собой более значительные уклонения от первоначальных форм, то же повторялось

бы и далее. Но здесь должно заметить, что переворот, бывший результатом

этого, состоял бы не в замене тысячью более или менее измененных видов

тысячи первоначальных видов; но вместо тысячи первоначальных видов возникло

бы несколько тысяч видов, разновидностей или измененных форм. Различные

члены каждого вида, распределенного на сколько-нибудь обширном пространстве

и постоянно стремящегося заселить вновь открытое пространство, будут

подвержены ряду различных изменений. Растений и животных, селящихся около

экватора, коснулись бы они не в одинаковой степени с теми, которые селятся

далее от него. Селящиеся около новых берегов были бы подвержены изменениям,

несходным с теми, которым были бы подвержены селящиеся в горах. Таким

образом, каждая первоначальная порода организмов стала бы корнем, от

которого расходились бы отдельные породы, более или менее отличающиеся и от

корня, и друг от друга; и если б некоторые из них исчезли впоследствии, то,

вероятно, некоторые перешли бы в следующий геологический период, так как

самое рассеяние их умножило бы шансы их пережить переворот. Изменения

происходили бы не только вследствие перемены физических условий и пищи, но в

иных случаях и вследствие перемены привычек. Фауна каждого острова,

постепенно населяя вновь выдавшиеся страны, приходила бы иногда в

соприкосновение с фаунами других островов, и некоторые члены этих последних

фаун стали бы несходны с прежними. Травоядные, встречаясь с новыми хищными

зверями, были бы принуждены прибегать к иным способам защиты или спасения,

нежели прежде, а вместе с тем и хищные звери изменили бы свои способы

преследования и нападения. Мы знаем, что, когда обстоятельства этого

требуют, подобные изменения привычек у животных действительно имеют место; а

мы знаем, что если новые привычки сделаются господствующими, то они

непременно должны в некоторой степени изменить и организацию. Заметим,

однако, еще дальнейшее последствие. Тут должно бы возникнуть не только

стремление к дифференцированию каждой расы организмов на отдельные расы, но

и стремление к произведению в известной степени более высокого организма.

Взятые в массе, эти расходящиеся разновидности, бывшие результатом новых

физических условий и привычек жизни, проявят изменения весьма

неопределенного рода и степени, изменения, которые не составят необходимого

шага вперед. Вероятно, в большем числе случаев измененный тип не будет ни

более, ни менее разнороден, чем первоначальный. В тех случаях, когда вновь

усвоенные привычки жизни проще прежних, результатом будет менее разнородное

строение: произойдет отступление назад. Но от времени до времени должно

случиться, что какое-нибудь подразделение вида, попадая под такие условия,

которые предоставляют ему несколько более сложные отправления и требуют

несколько более сложного действия, достигнет в некоторых своих органах

дальнейшего дифференцирования в пропорционально слабых степенях и сделается

несколько более разнородным. Таким образом, по естественному ходу вещей, от

времени до времени будет возникать увеличение разнородности как в земной

флоре и фауне, так и в отдельных расах, заключающихся в них. Не вдаваясь в

подробные объяснения и допуская обозначения, которых нельзя определить здесь

с точностью, мы полагаем, что ясно видно, как геологические изменения

постоянно стремились к усложнению форм жизни, отдельно или собирательно

рассматриваемых. Те же самые причины, которые повели за собой развитие

земной коры от простого к сложному, одновременно повели за собой и

параллельное этому развитие жизни на поверхности Земли В этом случае, как и

в предшествующих, мы видим, что превращение однородного в разнородное

зависит от того всеобщего принципа, что каждая действующая сила производит

более одного изменения.

Дедукция, полученная здесь из утвержденных истин геологии и общих

законов жизни, приобретает огромный вес, являясь в гармонии с индукцией,

получаемой из непосредственного опыта. Мы знаем, что тоже самое размножение

рас от одной, которое, по нашему предположению, должно было беспрерывно

происходить в геологический период, происходило в человеке и в домашних

животных в доисторический и в исторический периоды. Именно то размножение

последствий, которое, по нашему заключению, должно было произвести первое,

произвело, как мы видим, и последнее. Отдельные причины, как-то: голод,

теснота народонаселения, война - периодически приводили к дальнейшему

расселению человеческого рода и домашних животных, и каждое подобное

расселение служило началом новых изменений, новых разновидностей типа.

Произошел или нет род человеческий от одного корня во всяком случае,

филология ясно доказывает, что целые группы рас, легко различаемые ныне одна

от другой, составляли первоначально одну расу, что расселение одной расы по

различным климатам и в среду различных условий существования произвело

многие измененные ее формы. То же происходило и с домашними животными. Если

в иных случаях (как, например, относительно собак) общее происхождение,

может быть, подлежит спору, то в других (как, например, относительно овец

или рогатого скота в нашем отечестве) нет сомнения, что местные различия

климата, пищи и ухода превратили одну первоначальную породу в многочисленные

породы, дошедшие ныне до такого резкого различия, что явились уже

неустойчивые помеси. Сверх того, усложнение последствий, проистекающих от

отдельных причин, показывает нам и предположенное выше усиление не только

общей, но и частной разнородности. Между тем как многие из расходящихся

разделений и подразделений человеческой расы подверглись изменениям, не

составляющим поступательного движения, между тем как в иных тип даже

выродился, - есть и такие, в которых он стал положительно более разнородным.

Образованный европеец гораздо далее отклоняется от позвоночного прототипа

своего, нежели дикий. Таким образом, как закон, так и причина прогресса,

которые, по недостатку свидетельств, могут быть только гипотетически

выведены относительно наиболее ранних форм жизни на земном шаре, могут быть

основательно доказаны относительно новейших форм {Доказательства в пользу

органической эволюции, заключающиеся в двух последних параграфах, слово в

слово те же, какие были приведены в этой же статье, когда она была впервые

напечатана в апрельской книжке "Westminster Review" в 1857 г. Я оставил их,

не изменив ни слова, для того, чтобы было видно, каковы были в то время мои

возражения на происхождение видов. Единственная причина, которую я

признавал, было прямое приспособление организма к окружающим условиям в

связи с унаследованием видоизмененных от упражнения или от неупражнения

органов. Там не было указано на другую причину, раскрытую два с половиной

года спустя в известном сочинении Дарвина, именно - косвенное

приспособление, происходящее от естественного подбора благоприятствуемых

пород. Каким бы способом ни происходило приспособление к изменению внешних

условий, умножение признаков иллюстрируется одинаково. Я мог бы прибавить

еще, что там была высказана мысль, что наследование органических форм

происходит не периодически, а путем постоянного отклонения, т. е. что тут

имеет место постоянное "отклонение многих рас от одной расы", каждый вид

является корнем, от которого происходят многие другие виды; прекрасным

символом в данном случае может служить растущее дерево}.

Если переход человека к большей разнородности можно объяснить

произведением нескольких действий одной причиной, то переход общества к

большей разнородности еще лучше объясняется этим. Рассмотрим возрастание

какой-либо промышленной организации. Когда случается, что какая-либо

личность известного племени проявляет особенную способность к выделке

какого-нибудь общеупотребительного предмета, оружия например, которое до тех

пор каждый делал сам для себя, - тотчас же возникает стремление к

дифференцированию этой личности в делателя этого оружия. Его товарищи - все

воины и охотники - сознают преимущество иметь лучшее оружие, какое возможно

сделать, и конечно будут стараться способствовать тому, чтобы эта искусная

личность делала для них оружие. С другой стороны, человек, имеющий не только

особенную способность, но и особенную охоту к выделке такого оружия (потому

что обыкновенно талант и любовь к занятию идут рядом), расположен к

исполнению этих заказов за известное вознаграждение, особенно если при этом

удовлетворено и желание его отличиться. Это первое специализирование

функций, будучи раз возбуждено, постоянно стремится к тому, чтобы сделаться

более определенным. В делателе оружия постоянное занятие порождает

увеличение искусства, увеличение превосходства его произведений; в

заказчиках же прекращение известных занятий влечет за собой уменьшение

искусства. Таким образом, влияния, обусловливающие это разделение труда,

возрастают в силе обоими путями; и зарождающаяся разнородность утверждается

обыкновенно в целом поколении, если не долее. Заметим теперь, что этот

процесс не только дифференцирует социальную массу на две части, одну

монополизирующую, или почти монополизирующую, известное производство, и

другую, потерявшую привычку, а в некоторой степени и возможность заниматься

им, - он стремится притом и к порождению других дифференцирований. Описанный

нами переход предполагает введение мены: делателю оружия в каждом случае

уплачивают такими предметами, какие он согласен получить в обмен. Но он не

будет брать постоянно один и тот же род предметов в обмен. Ему нужны не одни

циновки, не одни кожи или рыболовные приборы; ему нужны все эти предметы, и

в каждом случае он будет условливаться об особенных, наиболее нужных ему

предметах. Что из этого возникает? Если между членами племени есть хотя

слабое различие в степени искусства изготовления всех этих различных

предметов, как, почти несомненно, и должно быть, то делатель оружия возьмет

от каждого тот предмет, в производстве которого отличается потребитель: он

будет меняться на циновки с тем, чьи циновки лучше, и будет договариваться о

рыболовном приборе с тем, у кого есть лучший. Но променявший свои циновки

или свой рыболовный прибор должен сделать другие циновки и приборы для себя,

и при этом развивает свою способность в некоторой степени. Результат тот,

что небольшие специальности способностей различных членов одного племени

стремятся к большей определенности. Последуют ли за сим или нет явные

дифференцирования других личностей в производителей отдельных предметов, во

всяком случае, ясно, что зарождающиеся дифференцирования происходят во всем

племени, одна первоначальная причина производит не только первое

двойственное действие, но и несколько второстепенных двойственных действий

того же рода, но меньшей степени. Этот процесс, следы которого замечаются в

группах школьников, едва ли может произвести продолжительные дейст


Table of Contents: Albanian :Arabic :Belarusian :Bulgarian :Chinese_Simplified :Chinese_Traditional :Danish :Dutch :English :French :German :Hungarian :Italian :Japanese :Korean :Latvian :Norwegian :Persian :Polish :Portuguese :Romanian :Russian :Spanish :Swedish :Turkish :Ukrainian :